— Угу, — поддакнула ей бард, растягиваясь на нежной умойровской салатовой травке, словно мартовский кот, тихо и довольно мурлыча себе под нос.

— Половина лета проскочила, а мы так и не отлетали ни одних компасов... — продолжила свою мысль жрец, тупо уставив взгляд себе на колени, на которых мирно лежали слегка растрепавшиеся светлые кудри – довольно редкая причёска для эльфиек, как добыть её – знает далеко не каждый.

— Ага... Никаких компасов... Никаких инсижек...

— Ты как одеваешься-то? — вдруг поинтересовалась девушка.

— Да как... Так... Как придётся... — равнодушно пожала плечами бард, давая понять, что эта тема её больше не особо заботит, так как вытащить её из той дыры низкого гс в которой она оказалась, никто не может, а значит, зачем волноваться. Ведь абсолютно бессмысленно тратить свои нервы на то, что ты вряд ли сможешь хоть как-то изменить. Это простая трата энергии в никуда.

— А я вот на днях прикупила себе три штучки, а потом ещё разбила репликами каждую из них на четыре штучки. Вышло двенадцать. 

— И что, хватило на все Т2? — полюбопытствовала бард и лениво потянулась, мышцы у неё ныли, хотелось какой-нибудь хорошей и захватывающей дух битвы. Только вот идти ей было некуда, то есть было куда, но незачем, ведь смысл шотаться, отлетая на точках. 

Жрец что-то ответила, но девушка не расслышала, так как в голове зазвучали боевые кличи с поля боя, заклинания, песни... Вздохнув, она только и произнесла:

— Печально... — девушка перевернулась со спины на живот и уткнулась лицом в траву с крохотными головками пастушьей сумки. — Ну почему я пропустила целый сезон, аааа? 

Она обречённо простонала и забарахталась, как жирненький тюлень на льдине, беспомощно размахивая плавниками. 

— Да я тоже его запорола, откровенно говоря, — нехотя призналась самой себе жрец, — И вряд ли у меня уже получится это хоть как-то изменить, — она тяжело вздохнула, накручивая на палец длинную блондинистую кудряшку. — Наверное, самым разумным в таком случае будет только ждать следующего сезона и уже тогда одеваться. Сейчас-то мы только шишек набьём, а изменить ничего не сможем.

— Ты как давно была на бг? — уточнила бард. 

— Да я там каждый день бываю, — отмахнулась жрец. — И с каждым днём всё только хуже, если честно. Ну, или мне так только кажется. Но я скорее склонна доверять собственному мнению, нежели, без всяких на то причин, в нём сомневаться. 

— Как говорится – если хочется разницы, запусти немного проблему, и ты увидишь, насколько сильно всё ещё может измениться. Ведь раньше всё было плохо, но... 

— Но хотя бы не так плохо, — закончила за неё эльфийка. 

— Вот именно. О чём я и говорю. Поэтому я не вижу смысла переживать. Ты вон берёшь инсижки, а я экономлю кри на следующий сезон. И кто тут поступает необдуманно? 

— Да я, видимо... — печально протянула жрец. — Но что я могу поделать, моей кп я нужна, так сказать, подтянутая. 

— А они что? — с печальной усмешкой спросила девушка, приподнимая голову и глядя на подругу. 

— А они... Да что они... Ты же знаешь, — без всякого энтузиазма пробормотала эльфийка и совсем провалилась в смертельную тоску. 

— Ну вот и почему ты тогда должна что-то делать? — не поняла бард, она смотрела на подругу, приподняв брови и настойчиво ждала чёткого ответа. 

— Почему я должна что-то делать..? Да, наверное, потому что я хочу хоть как-то для них быть полезной. Ну, я так думаю... 

— И этого того стоит? 

— Не знаю... 

— А как ты чувствуешь? Стоит или нет? 

— Я ничего не чувствую. 

— Ковиднутая, что ли? — прыснула бард. 

— Да ну тебя, — показушно обиделась жрец и шутливо толкнула подругу в плечо, да так, что та чуть не упала, хотя падение из состояния полулёжа вряд ли было бы особо болезненным или неприятным. Особенно если учитывать то, что упала бы она на всё ту же безумно мягкую траву.

И где ещё в Сарнауте можно найти траву, настолько же прекрасную, как на Умойре и в Светолесье? Вряд ли найдётся хоть ещё один уголочек в этой магической Вселенной, где может быть просто так хорошо всего лишь оттого, что ты валяешься в полдень на земле, среди цветов и трав, дышишь зеленью и бросаешь редкие взгляды на скрытое за пушистыми кронами деревьев чистое лазурное небо. Кажется, когда находишься в этих местах, твой взгляд фильтруется, всё словно окрашивается в спокойный зелёный. Поэтому здесь прекрасно спится. Прекрасно дышится. Прекрасно смотрится. Да и вообще... Здесь просто хорошо. Всегда. Сюда можно приходить, когда особенно тяжело на душе, и тебе определённо станет в той или иной степени легче. Природа, говорят, лечит. Быть может, Умойр чем-то выделяется среди всей природы... Кто знает... 

— Не хочешь взять отпуск на остаток сезона, а? 

— Что? — жреца вырвали из омута мыслей, где она уже успела за столь недолгое время утонуть с головой, так что с трудом выбралась оттуда, лишь услышав звучащий голос барда. 

— Я спрашиваю, не хочешь ли ты взять отпуск до конца сезона, чтобы просто отдохнуть, пока вся эта движуха с одеванием вновь не начнётся? 

— Да нет, как-то без всего этого... И жизнь не жизнь... 

— Понимаю, — довольно протянула девушка, вновь плюхаясь всем телом на траву и собирая её руками в охапку, как подушку. — Есть и те, кто даже в последний день сезона жёстко фармит, лишь бы поднять ещё пару единиц гса. 

— Но ведь чем больше ты наберёшь сейчас, тем проще же тебе будет потом поддерживать уровень и даже заставлять его расти.

— Да, тут ты безусловно права. И я даже никак не могу с этим поспорить, хотя очень бы и хотелось, но знаешь... — девушка на минуту задумалась. — Я всё равно не буду сейчас одеваться. Ну это всё к чёрту. 

— Всё же мы с тобой никогда не сойдёмся. 

— Даааа... 

— Мысли у нас с тобой вроде как одинаковые, а реакция на них в виде поступков всегда разная. Может, с нами что-то не так? 

— Не знаю... Может, и не так... 

Они посмотрели друг на друга и молча улыбнулись. Кругом стояла зелень, окрашивая собой даже отдыхающих в тени сарнаутцев. Пели птицы, шуршала листва деревьев, тихо перешёптывалась трава и где-то недалеко нежно звенели колокола в какой-то сельской церквушке. 

— Хочу пвп... Хочу массовую движуху, чтоб прям ух как. И ах, и ох, и чтоб так вот удар под бок, а потом ещё заклинанием и шлёп по недовольной мистовской моське, — бард активно жестикулировала, на контрасте продолжая лениво переваливаться с боку на бок.

— Могу предложить пвп со мной.

— Правда? — вдруг оживилась девушка. — Ну так чего тогда ждать? Пошли! 

О драконах она знала немного, как и о драконопоклонцах, какое-то время назад перебравшихся с осколка Язеса на Эльджуне. Никто толком во всей Лиге об этом не знал, хотя это и не было объявлено военной тайной или чем-то вроде того. Впрочем, все предпочитали помалкивать и не распространяться на эту тему. Задачу на вытеснение со Святой земли диких шаманов на себя принял, по личному приказу  Великого Совета Кании, возглавляемого Воисветом Железным, небольшой местный отряд во главе с командиром Велимудром Вишнёвым, он совсем недавно был повышен из подрядчиков, и теперь уже в его подчинении была дюжина вояк. У него, во-первых, не было выбора – никто не смел перечить Великому Совету Кании. Ну и, во-вторых, для него это было делом чести, и каниец был просто счастлив, что на него возложили ответственность за такую важную миссию. Короче говоря, места эти, а именно Эльджун, теперь стали не самыми безопасными в силу новых поселенцев, грабящих и без того маленькое по численности мирное население и уводивших, ладно бы скот, которого, впрочем, здесь практически и не было, детишек местных жителей. Никто не знает, как и почему дети исчезли, но эти странные события приписывали драконопоклонникам. Кто-то даже полагал, что они приносят жертвы Великому Дракону, убивая на своём алтаре детей. 

Наконец отвлёкшись от выдуваемых ей же облачков рассеивающегося в полуденной эльджунской прохладе пара, Агата поняла, что перед ней, уже буквально в десятке шагов, раскинулся военный лагерь. Она сразу это поняла какой-то особенной чуйкой. Знамёна Лиги на шатрах, частично заметный склад оружия, где покоилось множество щитов и булав – такое было основное оружие местных отрядов. Канийцев было не так много, как предполагала гибберлинг. Возможно, как ей подумалось, некоторые временно отсутствовали или просто сидели в своих палатках, так что она просто никак не могла их увидеть. В любом случае, хоть вид военного лагеря и воодушевил малютку, она ожидала от него немного большего, что было печально признавать. Они шли уже между палаток к самой большой из них, где, как полагала Агата и должен был быть командир, теперь и её командир тоже. Некоторые воины с любопытством оглядывались на маленькую гибберлинга и ласково улыбались. Ну чьё сердце не растает от взгляда на такое маленькое обворожительное пушистенькое и светленькое мохнатое создание, как дитёныш-гибберлинг? 

— Мы уже почти пришли, — доверительно заявил сопровождающий девочку пожилой каниец, наклоняясь к ней. — Запомни, нашего командира зовут Велимудр Вишнёв и он на самом деле очень благородный человек, что бы тебе на первый взгляд ни показалось. Относись к нему с уважением и почтением, ведь ты тоже теперь у него в прямом подчинении будешь числиться. 

— Хорошо, — уверенно кивнула головой Агата и аккуратно зашла вслед за паладином в шатёр. 

Командирский шатёр внутри был более внушительных размеров, что удивило малютку, чем снаружи. Возможно, здесь была замешана какая-то магия, а возможно, просто сработал эффект набитости пространства, из-за которого зачастую вещи кажутся куда просторнее, ведь они вмещают столько всего, нежели есть в действительности. Как только Агата оказалась внутри палатки, она сразу обратила внимание на старые красные, все в цветочный или же геометричный узор, то золотистый, то чёрный, а то и белый, ковры, которыми было выстелено подобие пола. И только потом она подняла взгляд и буквально наткнулась носиком на протянутую ей для знакомства широкую канийскую руку. 

— Ой, здравствуйте, — от неожиданности проронила Агата неосознанно быстро, но тут же собралась и учтиво извинилась. — Прошу прощения. 

Перед ней стоял среднего возраста человек со сложно выделяемыми персональными чертами. Пожалуй, его было довольно легко спутать с любым из его подчинённых да и вообще много с кем. Бывают такие люди, у которых лица вроде бы и не максимально невзрачные, но настолько простые, что выделить из них что-то запоминающееся очень сложно. В такой ситуации достаточно отвернуться на минутку, и ты уже не сможешь вспомнить, как именно выглядит человек, стоящий за твоей спиной с которым ты только что тщательно познакомился.

— Привет, — доброжелательно улыбнулся командир, и маленькая Агата всё же протянула ему в ответ свою лапку. Они пожали друг другу руки. — Меня зовут Велимудр Вишнёв — командир этого отряда. Добро пожаловать в нашу семью, Агата. 

— Вы знаете моё имя? 

— Конечно, знаю, мы ждали тебя и довольно долго. Ну, и конечно же, мы все наслышаны о твоём дедушке-офицере. 

— Вы мне расскажете о нём что-нибудь интересное? — воодушевлённо осведомилась маленькая гибберлинг, с надеждой заглядывая прямо в усталые глаза офицера своими маленькими охристыми блестящими бусинками, спрятавшимися в откормленных щёчках. 

Во взгляде командира промелькнуло светлое детское чувство заботы, которое ему приходилось так редко проявлять. Когда обычно встречаешься только с монстрами да отступниками, перестаёшь видеть в каждом новом лице друга. Наивность Агаты, её манеры и чисто детское любопытство, обычно неуместное в военной обстановке, – всё это пробудило в сердце мужчины ранее затаившуюся в нём любовь к миру и благодарное сочувствие к маленькому созданию. Да, это ощущение всеобъемлющей доброты и нежности было немного ни к месту в силу обстоятельств, угрожающих жизни сарнаутцев, но Велимудр решил быть снисходителен к гибберлингу, как к родной дочери, и было в этом что-то прекрасное. 

— Конечно, — по-отечески улыбнулся каниец. — Я расскажу тебе всё-всё, что знаю о твоём дедушке. Только давай вечером, маленькая. А то сейчас, — он обернулся и обвёл взглядом оставшихся у стола, на котором была разложена огромная бумажная карта Эльджуна с какими-то красными пометками карандашом, и тут Агата приметила стоящих, — У нас важное собрание, так что будь добра, — теперь он обратился к паладину. — Светобор, проводи, пожалуйста, нашу гостью в гостевую палату. И помоги ей там обустроиться. 

— Будет сделано, — отрапортовал паладин, и они с гибберлингом вышли из главного шатра. 

— А где гостевая палата? — полюбопытствовала Агата, хотя на деле ей не терпелось поскорее сбежать из лагеря на просторы Эльджуна, где низкое сизое небо, вечно скрытое за кучерявыми облаками-тучами.

— Да почти здесь же, — спокойно пожал плечами каниец. — Сейчас обустроишься и... 

— Смогу погулять? — весело предположила малютка, притоптывая лапками. 

— Прогуляться? — не понял паладин и недоверчиво уставился на сияющую радостью ожидания девочку. 

— Ну да, — протянула она. — По округе, по Эльджуну. Я никогда здесь раньше не была. 

И в самом деле, Агате никогда не приходилось здесь бывать, честно говоря, ей вообще мало, где бывать приходилось. Дальше столицы Лиги она бывала только пару раз, можно перечесть по пальцам, и то это были небольшие вылазки в сторону вечно солнечных и зелёных берёзовых рощ Светолесья, куда её отправляла мать за цветами. Нужно было собрать календулы, ромашек да мать-и-мачехи. Но для маленькой девочки это было настоящее приключение и чудеснейший же подарок судьбы. Она страсть как любила приключения, однако предпочитала ото всех скрывать этот факт. Вряд ли это кому-то понравилось бы, особенно её родителям. Да и вообще всей родне, кроме дедушки. Но теперь, оказавшись здесь, за границами своего привычного обитания, ей было так сложно сдерживать свой естественный порыв исследователя. Если учитывать тот факт, что всем гибберлингам присуще врождённое любопытство и тяга к исследованию, то в возрасте Агаты, когда такое поведение обусловлено стадией развития, всё это смешивается в неконтролируемую тягу куда-то бежать и что-то новое для себя открывать. 

— Боюсь, что тебе нельзя отдаляться от лагеря, — медленно, но чётко проговорил Светобор, поглаживая свои седые волосы. — Тем более одной.

— Ну так пошли со мной, — так же беззаботно предложила Агата, счастливо улыбаясь.

— Я тоже не могу с тобой пойти.

— А почему? — на мордочке гибберлинга тут же нарисовалось смертельно грустное выражение, и носик недовольно хлюпнул.

— Потому что у нас здесь такие порядки, — тяжело вздохнул паладин и покачал головой, он говорил это явно неохотно. — Ни мне, ни тебе ни в коем случае нельзя просто так отходить от лагеря.

— Но ты же забирал меня, разве это не считается? — недоверчиво сощурилась Агата.

— Это другое, — не согласился каниец. — Я забирал тебя по личному поручению командира, а не своевольничал.

— И что, он мне не даст разрешение погулять по округе? — расстроилась девочка.

— Едва ли он вообще кому-то дал бы такое дозволение. Я же говорю, — доходчиво объяснил Светобор. — Отлучаться мы можем только при военной необходимости, то есть если у нас есть миссия или личный приказ командира. 

— Но...

— И никаких но! — каниец напустил на себя максимально суровый вид и серьёзно посмотрел на Агату, которая под таким взглядом со своими двумя пышными розовыми хвостиками смотрелась просто как куколка, обиженная и готовая вот-вот заплакать.

— Неужели никак?

– Увы и ах, дитя, — пожал плечами паладин, и они вновь зашли в палатку, к которой всё это недолгое время опечалившего малютку разговора шли.

Эта палатка была куда меньше, здесь спокойно могло расположиться двое сарнаутцев, которые, впрочем, здесь уже и были заселены, судя по мешкам на коврах и разложенным тут же матрасам. На маленькой деревянной тумбочке стоял тёмно-зелёный чугунный чайник, а рядом с ним два стеклянных стакана, один из которых был наполовину полон, а второй наполовину же пуст. У матрасов стояли какие-то сумки, некоторые из них были забиты под завязку. А на подушках хранились идеально сложенная одежда. Ночная рубашка и штаны. Они были белого, хотя, на самом деле, скорее серого цвета и в синюю полоску. У Аги почему-то возникло ощущение, что именно такую форму носят заключённые в тюрьме и психических лечебницах Империи. От этой ассоциации ей стало немного не по себе, и она поёжилась, словно почувствовала, как резко вокруг похолодало. Но на самом деле в этот момент действительно стало холодно.

— Замёрзла? — немного виновато уточнил Светобор у раздосадованной девочки.

— Нет, — покачала она головой. — Здесь совсем не холодно.

— Это пока, — невесело хмыкнул паладин. — Ночи здесь ух какие ледяные... Все озёра покрываются толстой коркой льда, а земля лёгким слоем инея. И полностью замерзает, так что при ударе об неё можно испортить сапёрную лопату. Нам как-то приходилось рыть могилу одним утром... Ой. Ладно. Это не то, о чём нужно знать детям, особенно таким маленьким и миленьким девочкам, как ты. Короче, осваивайся. Не стесняйся. С тобой в палате будут жить ещё двое, с ними ты познакомишься немного позже. По территории лагеря можешь ходить абсолютно спокойно, ничего не опасаясь. Но дальше – ни ногой! Надеюсь, ты меня поняла?

— Поняла, — с печальным вздохом согласилась Агата, понурив голову.

Когда Светобор вышел из палаты, гибберлинг подошла к свёрнутому в рулет матрасу, такому же серо-белому в синюю полоску, как и пижама маленького размера, которая на нём лежала. Девочка взяла в лапки ночную рубашку и расправила её, а потом приложила к себе, будто бы примеряя.

— Вроде бы в самый раз... — тихо пробормотала гибберлинг.

На деле, рубашка была немного большего размера, чем нужно. Впрочем, это не должно было особенно мешать. Больше не меньше, как говорится. После этого Агата заново осторожно сложила так называемую пижаму и распаковала свой походный мешочек, разложив вокруг матраса немногочисленные имеющиеся вещи. Последующие минут десять она провела, внимательно изучая новую среду обитания. В основном, интересных предметов не было. Как поняла гибберлинг, оружия в палате никто не хранил, видимо, для этого и был предназначен условный военный склад, куда Агате так не терпелось направиться. Видать, воины предпочитают не иметь многого, чтобы потом не приходилось таскать его повсюду, ведь это должно быть так утомительно и отнимает силы. А любая трата энергии может быть губительна, ведь возможно, что именно её не хватит воину для того, чтобы одержать победу в сражении. Победа же не так важна в своей сути для одного солдата, но она важна для группы, для отряда, ведь от воина зависит не только его жизнь, но и жизнь его сослуживцев, которые дерутся с ним бок о бок в этом бою. 

Пока ещё гибберлинг относительно немного знала о жизни вояк да и о воинах в целом, но ей ещё только предстояло открыть для себя этот странный, удивительный и, несомненно, очень опасный для маленькой Агаты мир. А пока на Эльджуне быстро начинало темнеть, и холод быстрыми широкими шагами ступал по бледно-серой, будто бы пепельной земле, неся за собой смерть для всех тех, кто не успел спрятаться, и тихонько насвистывал едва различимую считалочку:

Раз. Два. Три. Четыре. Пять.
Я иду тебя искать. 

— Это не тебе дано решать, — вставил свои пять медяков ее муж.

— Мне! — выкрикнула гибберлинг, злобно зашипев. – Она моя дочь!

— И моя тоже!

— Да что ты понимаешь в любящем сердце матери?! — практически опешила та и даже для наглядности приложила руки к груди, там, где должно было находиться то самое её горячо любящее материнское сердце, будто бы оно в самом деле болело.

— Я понимаю то, что ты споришь с очевидным фактом. Ты не можешь на это повлиять, — лишь развёл лапами супруг.

— Это я не могу ни на что повлиять? — возмутилась его супруга и упёрла лапы в пухленькие бочка. — Я не могу? Я не могу?! Я-то как раз могу побольше твоего!

— И что же ты собираешься тогда сделать? — без всякого энтузиазма поинтересовался гибберлинг.

— Я напишу письмо Айденусу! — выпалила жена. 

— Самому Айденусу? В самом деле? — недоверчиво сощурился супруг и провёл большой и мягкой лапой по своей гордости – белой, разделённой на два, бороде до пупа.

— Да!

— Ну пиши тогда, — отрешённо согласился гибберлинг, желая уже как можно скорее закончить неприятный разговор. — Посмотрим, что тебе ответит его канцелярия.

— Пф! — недовольно фыркнула жена и, резко развернувшись, направилась к входной двери, чтобы идти прямиком к почтальону, при этом забавно переваливаясь с лапы на лапу, как это делает каждый гибберлинг в силу своего особого телосложения. Удивительно, что при всей этой странной композиции тушки, эти маленькие пушистики очень ловкие и могут развивать достаточно большие скорости, если им это, конечно же, необходимо. Если гибберлингу что-то не нужно, то никакой предлог и логичный, казалось бы, довод не заставит его взяться за дело, в котором он ни капельки не заинтересован. Такова природа этих очаровательных пушистых существ, похожих на воинственных хомячков-переростков.

Он не любил ссориться с женой и очень её любил. Но иногда, когда они с ней просто не сходились во взглядах, муж старался говорить, что именно он думает по данному поводу. Нельзя сказать, что такой подход был продуктивен, однако же он и не усугублял ситуацию. Даже после долгих дебатов с привычным для мохнатого семейства фырканьем, рычанием и нервным тереблением усов или бороды. 

Агата же никогда не лезла в родительский спор. Выросшая в семье бывших вояк, купцов и инженеров, она чувствовала, что право на то, чтобы высказать своё мнение, нужно ещё заслужить «в бою», а пока она просто сидела и молчала. Но если бы кто-то вдруг увидел её, он бы решил, что маленькая девочка просто-напросто никого не слушает и где-то летает в больших и пушистых перистых облаках Дайна. О них ходит легенда, что все души умерших, которым воспрещён вход в Чистилище, охраняемое суровым и могучим слугой Тенсеса, по причине исчерпания лимита перерождений или за свершение военных преступлений, уходят в Дайн и по пологим холмам, поросшим сухостоем, да каменистым склонам поднимаются на самый-самый верх, к небу, в облака... И там, среди облаков же они блуждают, и не день, и не два, а целую вечность... Некоторые сарнаутоведы склонны считать, что это была просто шутка Нихаза, которую ему разрешили совершить и простили в силу её безобидности. Другие же говорят, что это всё энергетика Дайна. Но сторонников второй теории, однако же, настолько мало, что даже доступно сформулировать их идею не предоставляется возможным. Всё это лишь очерки, наброски... Лишь идеи чего-то будто бы великого, а быть может, и в самом деле... 

***

Дедушка Агаты всегда говорил ей, как важно уметь принимать то, что послала тебе фортуна. С судьбой нельзя заигрывать, у неё явно плохое чувство юмора. Если уж пришлось встретиться лицом к лицу с каким бы то ни было испытанием, надо для начала просто смириться с этим фактом, а затем предпринять все возможные меры для разрешения задачи.

Почему-то многие сарнаутцы привыкли считать, что мудрость и насыщенность мыслью присуща, в основном, эльфам, чуть реже канийцам и хадаганцам. Никто не знает, почему и как такая теория стала распространяться с невиданной скоростью во все уголки Сарнаута, но сейчас она уже плотно укоренилась в общественном сознании. Однако же это не совсем правда. Мало кто знает, сколько житейских мудростей хранит гибберлингская память. Их знания тайн жизни передаются из поколения в поколение и дальше, а потом уже распространяется по всему белому свету с помощью так называемого сарафанного радио.

Дедушка знал и хранил много секретов, много тайных знаний, способных перевернуть с ног на голову мировоззрение не одного сарнаутца. И Агата, пусть даже не могла представить, сколько на свете ей ещё предстоит постичь, была точно уверена в том, что уж её дедушке известно всё о Сарнауте до последней капли. А потому она доверяла ему больше, чем самой себе, и всегда и во всём его слушалась. И вот теперь чутьё давало ей знак. Ей нужно было идти, и как бы опасно это ни было, она не имела права на отказ. 

— Я пойду, — уверенно заявила своему отцу маленькая щекастая гибберлинг, поправляя лапками обруч на голове. Тот посмотрел на неё с какой-то долей удивления, уважения и, совсем немного, сожаления. И правда... Какой отец хочет, чтобы у него забирали на холодный и опасный Эльджун его единственную оставшуюся в живых и горячо любимую малютку? 

— Конечно, пойдёшь, — наконец выдавил из себя взрослый гибберлинг и заботливо потрепал за волосы дочурку. 

— А мама не будет против? — всё же решила уточнить маленькая Агата, подняв на отца полный серьёзности взгляд охристых глазок-бусинок. 

— А что мама... — с тоской на сердце тяжело вздохнул отец, и его мордочка приняла печальное выражение. — Она просто слишком сильно тебя любит, потому и не может отпустить. Да и я сам бы не стал этого делать, если бы... 

— Если бы не дедушка? — уточнила малютка. 

— Да, милая, если бы не дедушка. 

— Но это ведь не конкретно его решение?

— Да как тебе сказать, Аги... Если бы не твой дедушка, то ты бы просто не оказалась во всём этом замешана, а так... Ты внучка офицера. Ты должна держать лицо. И не только своё, а нашей семьи. Хотя я и не понимаю, зачем такую малышку отправлять в военный лагерь на какую-то миссию... Я сказал бы, что это безумие, но не буду. 

— Тогда мне уже начинать собираться? 

— Да, через пару дней за тобой должны будут прийти, — уверенно кивнул головой гибберлинг. — И всё же я искренне надеюсь, что ты не повторишь трагичную судьбу своих братьев. 

На это Агата ничего не сказала. Но что-то внутри её говорило, что даже самые смелые её предположения о будущем будут разбиты действительностью. Нет, она, разумеется, даже представить пока ещё не может, что именно её будет ждать пусть уже в таком недалёком будущем. 

***

— Аги! Чтобы не лезла никуда, если не просят и попусту не рисковала своей шкуркой! — вслед уходящей с высоким пожилым паладином дочери кричала практически во весь голос мать. И только когда уже маленькая фигурка гибберлинга совсем скрылась из виду, она дала волю слезам и повалилась на вымощенную круглым серым булыжником улицу. — Доченька моя, ну на кого же ты меня покинула... — гибберлинг вскинула лапы к ясному лазурному небу и вопросила. — Тенсес, за что ты послал мне это испытание, я ведь и так уже лишилась двух своих малюток? Убереги Аги в далёкой стороне, пригляди за ней!

А Агата быстро перебирала крохотными лапками в плотно зашнурованных ботиночках, чтобы ни в коем случае не отстать от сопровождающего. Гибберлинг время от времени бросала любопытные взгляды на паладина – она впервые видела такого канийца и без лат.

— А почему вы так одеты? — уважительно поинтересовалась девочка.

На мужчине был простой тканевый костюм. Какой-то блекло-коричневый лёгкий свитер и кожаные, но не в обтяжку, а свободные штаны. На ногах у него были высокие, почти до колена, сапоги на интересной шнуровке, которая напоминала скрещенные кости, там же, с внешней стороны язычка красовалось изображение орочьего черепа. 

— А ты что думала, мы всегда ходим наряженные? — усмехнулся в длинные седые усы спутник. — Когда идёшь в бой, надо быть в латах, это да. Когда идёшь на парад, тоже нужно на себя нацепить эту груду металла по правилам. Но когда ты просто идёшь в таверну или на встречу с командующим, как вот мы сейчас с тобой, тогда не обязательно так выряжаться. 

— Я думала, — важно протянула гибберлинг. — Что настоящий воин должен всегда быть при оружии. А броня – та же кожа. Её вообще нельзя снимать.

— Даже во сне? — поразился паладин.

— Да, даже во сне, — серьёзно заявила Агата.

— Правильно мыслишь, вояка, — каниец одобрительно похлопал малышку по плечу, для чего ему пришлось слегка нагнуться. — Однако в теории не все точно так же, как потом оказывается в жизни.

— Да, я знаю, — задумчиво проговорила Агата. — Дедушка всегда так говорил.

— Твой дедушка известный сарнаутец. Его уважает любой воин.

– Да? А вы откуда знаете моего дедушку? 

— Я его лично не знаю, но наслышан порядком от нашего командира, ты с ним, кстати, скоро встретишься. 

Первая встреча с командиром обещала быть ещё и первой для Агаты встречей с миром войны. Как она поняла, направлялись они с паладином на Эльджун, где был расположен какой-то лигийский лагерь. На самом деле, девочку просто распирало от любопытства. Будь её воля, она бы сейчас так и подорвалась на месте да побежала вперёд, к порталу, чтобы как можно скорее оказаться в желанном месте, а не плестись ещё с полчаса по шумным улицам Новограда. Что-то неизвестное всегда манит сердце. Хочется к этому прикоснуться, ощутить на себе волшебную магию познания нового. Нет ничего лучше на свете, чем открытие для себя ранее неизведанного. В такие моменты сердце бьётся особенно гулко, кровь, струящаяся по венам, будто бы обжигает кожу, а голова слегка туманится. 

— А мне выдадут оружие? — маленькие глазки возбуждённо сверкнули, словно в них зародилась новая звезда. 

— Этого мне не сказали, однако... — паладин на минуту задумался, из-за чего они всё это недолгое время шли в полном молчании. — Я думаю, тебе выдадут, как минимум, кинжал. Любишь оружие, маленькая? 

— Люблю, — смущённо призналась гибберлинг и стыдливо опустила голову. 

Ей вспомнилось, как часто она смотрела на сияющие холодные металлические лезвия, местами поцарапанные, местами побитые. "Каждый шрам, оставленный на клинке – это страница истории," — говорил пожилой офицер, поглаживая широкой лапой свою длиннющую седую бороду. Он так же говорил внучке, что у каждого оружия есть свой уникальный язык, на котором он способен говорить со своим владельцем. Этот звук особенно часто можно услышать в сражении. Это бряцание металла, режущий скрип и раздражённый вибрирующий звон, рассекающий воздух своим боевым кличем. Если научиться слышать своё оружие, тебе не будет равных в бою, потому что только оружие знает и может предсказать его действия, обезопасив своего владельца от получения смертельного ранения и возможной гибели. 

Малютку-гибберлинга всегда особенно привлекали не мечи или посохи, а кинжалы. Возможно, причиной этому был их небольшой размер. Куда удобнее держать в лапе изогнутый, как светолесская пепельная кошка, нож, чем громоздкий и тяжёлый меч, который так легко уронить на самого себя, что, собственно, приведёт к неминуемой гибели, довольно глупой и уж точно бесславной. Агата хотела иметь свой кинжал, которому она смогла бы дать особое имя и который всегда охранял бы её от любых бед и невзгод. Тогда... Она бы больше никогда не чувствовала себя одинокой, даже если дедушки больше нет рядом. 

— Интересная ты, — по-доброму усмехнулся малютке паладин. — Так вот как мыслит настоящая офицерская внучка. 

— А у тебя какая должность? — попутно спросила гибберлинг просто для того, чтобы хоть как-то поддержать разговор. В конце концов, с беседой любая дорога кажется короче. А когда ты такой маленький, это особенно важно, ведь любая дорога для тебя дважды длиннее и дважды шире, чем для остальных.

— Я простой служивый, — печально пожал плечами каниец. — Казалось бы, к такому возрасту надо бы хоть до чего-то, но дослужиться, а я... Как начинал в солдатах, так в солдатах и закончу, видать. 

— А почему? 

— Да как-то всё так пошло уж, что вокруг меня всегда было слишком много талантливых и самоотверженных, отважных людей, — паладин печально улыбнулся, и на лице его промелькнуло отчаяние, до сих пор ещё не переросшее в смирение. — Вот я и не выделялся как-то на их фоне. Сначала помогал старшему офицеру, потом тот ушёл на другой фронт, на Ассэ-Тэпх его призвали, затем помогал другому офицеру, теперь вот уже совсем седой и поддерживаю по мере сил нового командира. Дай Тенсес ему здоровья. Талантливый каниец, ничего не скажешь.

— А эльфы у вас есть? 

— Эльфы... Они зачастую слишком брезгливы, а потому сторонятся тяжёлой работёнки, такой вот как у нас как раз. О, смотри, а вот и башня. А ну-ка, поднимайся. Сейчас я быстро договорюсь с хранителем, у тебя-то, почитай, джунских монет не водится. 

***

— Ракушки, ну почему вы такие дорогие, а..? — проныла гибберлинг, липнущая к слотам аукциона. — Шесть тысяч за штучку, пять тысяч за штучку, с максимальной скидкой четыре тысячи, Нихаз их бери, золотых монет! Я что, кузнец, чтобы их наковывать в таком количестве?

  Она фыркнула и наконец-то отпрянула от аукциона. На мордочке её можно было легко различить ничуть не скрытую злобу и раздражение, предела которому явно не было видно, как не было счёта прелестным юным светолесским берёзкам, мимо которых быстрым, насколько это было возможно для особенностей телосложения её расы, шагом шла гибберлинг. Лапки в маленьких кожаных ботиночках на армейской шнуровке, выбитых воительницей с месяц тому назад из одного заштатного воришки на рынке Суслангера семенили по светло-салатовой, ещё молоденькой, травке, разбавленной местами очаровательными жёлтыми макушками мать-и-мачехи, белыми крылышками ромашек, нежно-сиреневыми шапочками медуниц и крупных солнычных зонтиках календулы. Носик недовольно пыхнет, образуя несколько миленьких складочек — вечных друзей девочки, которая всегда так легко заводилась, а потом ещё с целый день или два злилась, проклиная всё вокруг, особенно щедро она сыпала проклятиями на «жуткие условия существования» и «бесконечный сарнаутский трындёж». И только закончив эту процедуру, ставшую уже для неё и её окружения традицией, она наконец-то успокаивалась, затихала, обдумывая что-то своё, и не всегда этим «чем-то своим» было её поведение ранее.

Ещё через день она уже была бодра и полна сил, буквально выдыхала ноздрями энтузиазм и вновь спешила лететь в любой уголок Вселенной Сарнаута, чтобы воплотить в жизнь свои чудовищно огромные, в сравнении с реальными размерами гибберлинга, амбиции. Она была очень амбициозной особой, которая зачастую не понимала значения слов «нет», «никак», «нельзя», «невозможно». Всё, что имело приставку «не» или «ни», сразу же попадало в её чёрный список слов и выражений. Гибберлинг была абсолютно и бесповоротно уверена, что в волшебном мире нет ничего невозможного, нет ничего неосуществимого и нет ничего невоплотимого в жизнь. Даже будучи простым воякой, которому всегда приходится таскаться лишь с простым мечом и, надо признать, довольно тяжёлым щитом, особенно если он металлический, а не деревянный (вот казалось бы, мир магии и чудес, волшебства, заклятий, вампиров, астрала, эльфов... А придумать лёгкий и прочный металл, Нихаз его бери, так никто и не смог. Ну и что это за Вселенная такая с недоплюшками?!). 

— Ни-за-что, — она чётко проговаривала слова, отдельно произнося каждый слог, будто бы отчеканивая его, как монету, — Не-бу-ду я по-ку-пать э-ти ва-ши ра-куш-ки, – на этом терпение её лопнуло, и она громко, практически во весь голос, завопила на всю округу. — Идите к Нихазу все вы, барыги чёртовы! Какого ЦНа всё так дорого и именно в этом году, когда я наконец-то собралась всё докупить! Фигушки вам! Фи-гуш-ки! Я не буду сливать столько кри и голды на ваши жалкие тряпки! Это было бы простым сумасшествием! И фармить эти ваши недоценности я тоже не собираюсь! Пытаться их собрать в нужном количестве – это всё равно, что купить душу творца на последнем дне за полную цену! Нет! Нет! И нет! 

Она взъерошила волосы, отчего один из двух светло-персиковых хвостиков на её голове покосился – немного сползла резинка из уса сороконожки с Кираха, именно их усы так ценятся эльфами и используются ими при изготовлении резинок, не то что бы сильно удобных, но, надо признать, достаточно прочных и вполне неплохо выполняющих свою функцию. Пнув ногой большой малиновый с жёлтой сердцевиной цветок астры, мимо которого шла, гибберлинг покачнулась и чуть не упала. Надо было помнить, что стебли у этих растений до ужаса прочные и едва ли их хоть как-то потревожит «лёгкий» толчок лапкой хомячка-переростка. Да они даже не заметят такого, будут спокойно расти себе дальше и источать этот сильный сладкий аромат, от которого даже матёрых медведей начинает клонить в сон. Только кабаны нейтрально относятся к этому явлению. Ну есть аромат и есть, чего из-за этого шумиху разводить, будто бы большое дело. 

— Я хочу костюмчик, — обиженно бормотала себе под нос девочка, сжимая лапки в кулачки и сильно желая прямо сейчас на месте убить кого-нибудь за несколько ракушек ей в копилочку. — Я хочу себе все костюмчики! И окрасы! Хочу и всё! Что в этом такого? Почему я не могу себе позволить эту малость... 

Её маленькие тёмно-карие глазки сверкнули навернувшимися на них солёными, как воды Летнего атолла, слезами. Щёки тронул лёгкий слой алой краски. Девочка с силой прикусила губу и, не выдержав, разревелась. Пока слезы текли по её лицу, щекам, потом спадали на металл поразительно сияющих на солнечном свете юбилейных лат, чередуемых с красными, как аэдское вино, шелковыми тканями, изящными складками свисающими и волочащимися за воякой, она очень тихо проводила вслух вычисления, в результате которых пришла к до глубины души ужаснувшему её результату: чтобы приобрести все, жизненно необходимые ей для удовлетворения хомячества и собирательства, вещи, ей нужно было обменять по нынешнему гоблинскому курсу пять тысяч и четыре сотни кристаллов на золотые монеты. Мало того, что это была просто заастральная сумма, у девочки просто банально не было столько валюты, да и если бы была, она бы точно не стала тратить её на костюмы, потому что такие расценки — это чистой аммровской воды сумасшествие. 

— Грррр! — она злилась, рычала, никак не контролируя собственное поведение. Это был плач души воина с мохнатыми ушками на макушке и крохотными глазками-бусинками. Не выдержав ноши отчаяния, которая буквально физически давила на плечи гибберлингу своим весом в трёх орков, она, спотнувшись, повалилась на земь, встретившись моськой с травой и уткнув же в неё злобно сопящий носик. Слёзы душили, отчего было затруднительно дышать, в горле словно возникла какая-то плёнка, не пропускающая воздух. Гибберлинг тихо рычала от бессилия и ныла так громко, как только могла. Она представляла, какие испытания ждут её на пути к достижению цели и просто отказывалась верить в то, что убьёт на нелепый фарм весь свой досуг... 

— Ну дайте мне кто-нибудь ракушек... Да хотя бы одну... Я же такая хорошая девочка, а..? Пожалуйста... 

«Империя никогда не падёт» – так обычно выступают и патриоты своего Отечества, и даже самые простые граждане. Впрочем. Кто из имперцев не патриот? Едва ли таких найдётся хотя бы с десяток. Именно на этой стальной уверенности всё было когда-то построено и держится здесь даже теперь, по сию пору. Вероятно, это и есть то, что называют шармом города, ведь он зачаровывает, охватывает создание и привлекает на свою сторону, не оставляя никому выбора на сопротивление. Вот почему мне кажется, что Незебград прекрасен в любое время года и в любую же погоду, хорошую или плохую. Для него нет ничего, что он не сделал бы торжественно-прекрасным. 

Суровое незебградское небо сгущало краски, будто бы акварельные, принимая оттенки тяжёлой стали; тучи казались слишком тяжёлые, в них скопилось так много то ли дождя, то ли снега, что они буквально провисали, почти цепляясь макушками за кроны деревьев. Холодало. Дул ветерок, шелестела высохшая листва, смерзшаяся крупными комьями, скрипели почерневшие деревья, покачивая своими острыми голыми ветками. Они размешивали гущу небес. 

Вечерело.
Худенькая девушка в лёгкой куртке из грубой рабочей ткани, которая досталась ей ещё от отца, умершего много лет назад, сидела на холодной бетонной лавочке у парадной дома на окраине имперской столицы, дрожа от окутывающего всё тело холода и обхватив себя руками за плечи, дабы хоть как-то согреться, чего-то ожидая. Она сама плохо понимала, чего, хотя и имела смутное представление своих намерений. Просто сидела и ждала чего-то, и даже не было понятно, чего именно. В конце концов она вновь решила попробовать посетить библиотеку, где работала и когда-то случайно повстречала писателя, но пойти туда ей хотелось не в качестве сотрудницы, да и сегодня у неё был выходной, а в роли посетительницы. 

О какой-либо надежде или логической последовательности действий не могло идти и речи, впрочем, с практически нулевой вероятностью юная особа всё равно решила испытать Судьбу, кто знает, быть может, она и в этот раз будет к ней благосклонна и сможет помочь. Ведь по сути сам сарнаутец ничего не может сделать, даже добро, для этого ему тоже нужна поддержка и своеобразное разрешение; иначе же, как не пытайся – все старания пойдут прахом. Вероятно, в наших поступках периодически, а иногда и очень часто, не хватает рассудительности, однако, это нас зачастую и выручает. Сами не зная как, мы творим невероятные дела, успевая только удивляться собственным свершениям.

И вот, полностью положившись в этот раз на Судьбу и Удачу, подруг близких, но столь разных и непохожих друг на друга не по сути, но по принципам, молодая искательница счастья хотела уже было подняться с лавки и выдвинуться в желаемом направлении, но тут же на кое-что обратила внимание, что заставило её быстро вернуться в реальность, из которой она на какое-то время выпала. В распахнутой старенькой телогрейке едва ли могло быть тепло, но орк, шедший по направлению к парадной и вида не подавал на хоть малейшее ощущение холода. Быть может, он так ушёл в свои мысли, что уже давно перестал ощущать и видеть окружающую его среду. Тяжёлый взгляд уныло смотрел на небо, словно размешивал его чайной ложечкой, растягивая облака в продолговатые серые, завивающиеся на концах, перья. 

— Ты зачем пришла? — удивился товарищ, приметив замерзающую хадаганку. 

— Куда? — не поняла она. 

— Твой дом расположен не здесь, если ты забыла, — хмыкнул орк. 

— Да? — хадаганка в удивлении вскинула брови и закрутила по сторонам головой, а затем, потупив взгляд, выдавила из себя виноватое. — Действительно... Я как-то не заметила... 

— И как ты умудряешься только, а? — лишь развёл руками имперец.

— Не знаю...

— Не зайдёшь? — ненавязчиво поинтересовался орк, кивая головой на тяжёлую металлическую входную дверь. — Я смотался на Айрин тут недавно, прикупил пыльцы фей. Говорят, что с ней отличный чай получается, айринцы вместо сахара его добавляют. Круче мёда светолесских пчёл и не так дорого, как ал-риатский.

— Да нет, я, пожалуй, пойду... — виновато пробормотала хадаганка, теребя пальцами выбившуюся из-за уха рыжую прядь, завитую на конце. — У меня дела есть, я просто задумалась что-то... 

— Вот и пришла? — с сочувственной улыбкой угадал орк. 

— Вот и пришла, — согласилась она. 

— Ну ладно тогда, — грустно усмехнулся товарищ. — Надеюсь, вскоре увидимся с тобой. Приходи, с товарищами сходим, потусуемся в Оке. Хоть встретишься с ними, а то поди уже и лица все позабывала. Видишь одну только канийскую физиономию.

— Он не каниец, — запротестовала рыжая, и алая краска резко ударила ей в лицо, прелестно припудрив даже маленькие, слегка оттопыренные, ушки. Что ни говори, а принадлежность к Лиге здесь всё-таки из веков в века порицалась и осуждалась не только на уровне общества, но и государства в частности. 

— Да-да, конечно. Он настолько же не лигиец в душе, насколько я эльф из благородного семейства ди Дазире, — рассмеялся имперец и не спеша двинулся к входной двери, обернувшись уже только на пороге и проговорив. — Беги давай по своим делам, рыжая чудачка. Только в неприятности со стражниками астральных портов больше не вмешивайся. 

— Обязательно... — неохотно пробурчала в ответ хадаганка и направилась в обратную от дома сторону. 

Путь к библиотеке лежал через промзону. Это было далеко не самым приятным маршрутом, к сожалению, но самым коротким. Пожалуй, самой неприятной его частью являлось обилие воронов и крыс. Приятно знать, что лигийские шпионы предпочитали для диверсий выбирать другие закоулки, и хоть здесь их не нужно было опасаться. Однако обилие голодных незебградских паразитов удручало и немного пугало. Кто знает, на что способно одичалое создание? А если их будет стая? Вот почему хадаганка двигалась практически бегом, лишь бы поскорее покончить с неприятными кварталами, которые, надо сказать, были ровно так же, как и всё в столице Империи, удивительно большого масштаба. Словно в каждом из районов могло поместиться по целому Суслангеру, при этом с амброзиевыми змеями, скорпионами и всеми прилагающимися дружелюбными прелестями. 

***

В библиотеке она, конечно же, никого не встретила, хоть и провела там добрых три часа, правда, не без определённой доли удовольствия. В конце концов, книги были вечными спутниками её жизни, а потому их компания если не радовала и воодушевляла в таких удручающих ситуациях, то хотя бы успокаивала. Теперь молодая имперка просто сидела в читательском зале, раскрыв наугад последний выпуск «Дневников сарнаутца». Она даже не вчитывалась в слова, впрочем, в этом и не было необходимости, ведь она читала все части дневников в тот самый день, как только они оказывались в библиотеке. А так как библиотека, где она сейчас находилась и вообще работала, была крупнейшей в Империи и носила имя Яскера, то здесь все новые книги появлялись быстрее, чем где бы то ни было. Хадаганка обхватила голову ладонями и просто смотрела пустым взглядом на страницу, пестрящую крупным маслянистым чёрным шрифтом с красными заглавными буквами в начале каждого из абзацев. В голове её метались в разные стороны, постоянно сталкиваясь друг с другом, разные мысли – одна другой хуже.

Что ей теперь делать? А имеет ли она вообще хоть какое-то право что бы то ни было делать? Что даёт ей полученная травма? Знание о причине травмы писателя? Но какое отношение это имеет к его романам? А к ней? Неужели именно влияние такой особы, какой была невеста этого сарнаутца, сделала его книги такими... Безжизненными? Та хадаганка сказала, что невеста имела странную способность собирать в себе несочетаемые черты. Возможно, именно это никак не позволяло писателю обрести столь необходимый его тонкой душевной натуре покой. Судя по всему, именно эта невеста стала причиной явно патриотских оттенков в сюжетах романов хадаганца.

Он пытался ей соответствовать, хотел ей угодить, и, вероятно, просто надеялся понять её, но так и не понял... 

Невозможно писать о том, чего ты не знаешь и чего не чувствуешь так, чтобы позволить другим сарнаутцам ощутить это удивительное чувство искренности мотива. Так и он столько времени метался между двух огней, выбирая между тем, что нравится его сердцу, и тем, чего от него ожидала возлюбленная. А потом ещё эта ужасная травма... Нет, это было слишком сурово, слишком жестоко. Это было бесчеловечно. Она не человек. Это точно. А настоящий зверь, раз решила так поступить и с ребёнком, и с женихом, чтобы воспитать последнего... Какое-то сумасшествие... 

— Я ничего не понимаю... — тихо простонала хадаганка, захлопывая книжку и откладывая в сторону, а потом плюхаясь на предварительно вытянутые вперёд руки. — Объясните мне кто-нибудь... 

Она осознавала, что вмешиваться в судьбу сарнаутца, которого она едва знает, неправильно. Нельзя насильно заставить кого-то принять твою помощь. Любые насильственные методы ужасны. Их нельзя допускать ни в коем случае к исполнению. И даже если тебе очень хочется кому-то оказать помощь, поддержку или проявить сострадание, нужно сначала понять, нуждается ли он в этом. Но что делать, если помочь так сильно хочется, а ты не имеешь никакой возможности даже просто спросить, может ли она быть полезной... Тогда остаётся только либо забыть то, что тревожит, переключив свой мозг на другие насущные проблемы, либо идти напролом, забив имперский болт на всякую логику. Будто она кому-то нужна? И вправду... Зачем думать о чём-то, если голос разума всегда твердит зазубренные истины. Не лучше ли попытаться сердцем открыть для себя подлинную, свою правду? 

__________

В Сарнауте слишком много конфликтов. И все они имеют разный масштаб, но общие пути разрешения. И как существует многовековой спор между Империей и Лигой, так и существует в сердце каждого сарнаутца разлад между сердцем и разумом.

*** 

Он ещё раз куда-то исчезал. На этот раз хадаганка уже не смогла уснуть, а потому внимательно следила за тем, как движутся минутная и часовая стрелки на часах. Один круг, второй, третий... Она не знала, сколько ей придётся ждать и даже не надеялась узнать, но сон всё равно не накатывал. 

Когда часовая стрелка описала четвёртый круг и уже плавно начала пятый, в дверь настойчиво позвонили. Гостья квартиры тут же подскочила на месте и быстро засеменила по коридору, стремясь открыть дверь как можно быстрее. Половицы скрипели под одолженными ей убитыми домашними тапочками с мятыми задниками и покоцанными помпонами. С широко распахнутыми глазами, она рваным, немного неуклюжим движением повернула замок и с энтузиазмом распахнула дверь, впуская в квартиру приятную уличную прохладу, которая поселилась этой зимой на лестничной клетке. 

Сначала хадаганка не поверила даже самой себе, но, спустя несколько секунд, пришла в себя и вопросительно вскинула брови, не без любопытства разглядывая стоящую на пороге рядом с её другом девушку средних лет с короткими угольными волосами и крупными глазами оттенка горького шоколада. Она слабо улыбнулась, после чего её лицо вновь приняло сосредоточенно-серьёзное выражение, и уверенно шагнула в квартирку. У хозяина жилища взгляд немного тревожно метнулся в сторону кухни, где на столе оставались ещё сладости. Гостья уловила это и быстро, но не менее изящно, с характерным звуком расстегивающейся молнии скидывая с себя чёрные сапоги по колено, скользнула внутрь квартиры. Абсолютно не понимающая происходящего в квартире, молодая хадаганка растерянно двинулась вслед за незваной посетительницей. 

В холодном белом свете, льющемся из окна, она выглядела довольно бледной, но слабый равномерный загар всё равно проступал на её коже. Чёрные волосы, глаза, ресницы и брови были будто бы написаны углём. Да и сама по себе гостья скорее напоминала сошедшее с полотен произведение, нежели живого человека, не хватало ей только знамени с имперский звездой и красного галстука. Приметив самый удобный из стульев, стоящих у стола, черновласая хадаганка на мгновение остановилась, осмотрелась, после чего сделала ещё несколько уверенных шагов и таким образом очутилась у самого окна. 

— Всё, что вы сказали, правда? — тёмные глаза метнулись к юной имперке, а вздернутый носик буквально с вызовом задрался ещё выше. 

— А что именно мы сказали..? — неуверенно пробормотала уже сидящая к тому времени на диване, нервно перебирая пальцами измятый край одежды. Ответом послужило лишь разочарованное прицокивание языком. 

— Нет, то что я сказал, это, конечно же, ложь, — сочувственно развёл руками орк. 

— Вы понимаете, как поступаете? — немного резко, в сравнении с её ранней интонацией, спросила гостья. 

— Конечно, понимаем, — кивнул головой товарищ. — Но вы ведь никуда не собираетесь убегать, да и мы ничего противозаконного не делаем. Вы пришли сюда сами и, пусть даже условно, по своему желанию. 

— И вы считаете, что я приехала в такую даль только ради того, чтобы чем-то вам помочь? Раз это не касается ни меня, ни близких мне людей, то... Впрочем, — хадаганка бросила задумчивый взгляд на собеседницу, после чего перевела взгляд на застрявшего в дверях с выражением полного недоумения на лице. — Хорошо, раз уж эта гниль земли Имперской ещё не находится при смерти и не желает сказать мне что-то, — она скривила лицо — жизненно важное, то я расскажу вам то, чего вы хотите знать. Давайте. Спрашивайте. Только побыстрее, мне нужно спешить на собрание рабочих. Сегодня же праздник инженера. Вся Империя празднует.

— Это касается одной хадаганки, которую Вы... Возможно знаете... Вот фотография.

— А на каких основаниях вы интересуетесь ей, я могу узнать? — полюбопытствовала черноволосая, беря в руки фотографию. 

— Нет, это личное, — отрезал орк. — Но я Вас уверяю, что в наших планах нет ничего, что могло бы повлиять на устройство Империи. 

— Ещё бы оно в вас было... Вы посмотрите на... А впрочем, неважно. Я поняла вас. Так спрашивайте. Что именно вас интересует? — чёрные глаза недобро прищурились, она поджала губы и нахмурила брови. 

—Дело в том, что есть сарнаутец, которому эта... она очень дорога... — со стороны слушавшей раздался презрительный смешок, но она не стала прерывать рассказ и кивком головы попросила продолжать историю. — Он страдает из-за того, что никак не может связаться с ней, я так думаю... Знаю, это вообще меня не касается и я, казалось бы, тут лишняя, но его мучают кошмары. Уверена, ему очень больно. Мне неизвестно, что между ними произошло, и вы в полном праве мне не доверять, но я прошу вас, умоляю, помогите ему! Он же просто тает на глазах, в нём затухает жизнь!

— Да вам в театр надо идти с такими актёрскими задатками, — закатила глаза хадаганка, презрительно фыркнув. — Знаю я этого вашего сарнаутца, — последнее слово она произнесла по слогам с нескрываемой долей отвращения. — Он разрушил её семью, из-за чего после поссорились и мы. Хотя мы никогда особо и не ладили между собой... Но всё же хоть какое-то понимание было. Он настолько же гнилой, как и сама эта... рыжая. Ничего не могу с собой поделать, не люблю рыжих, — она бросила быстрый взгляд на молодую хадаганку и добавила без всякого чувства вины. — Извините.

— Да ничего... 

Черновласая передёрнула плечами, ощутив на себе прикосновения ледяных рук Холода, и сделала несколько шагов по комнате, после чего устремила свой задумчивый взгляд в окно, где по небу плыли серые грустные облака, нависшие в эти смутные дни не только над Незебградом, но и над всей Империей. Она глубоко вздохнула и, с минуту помолчав, не спеша заговорила; её голос звучал депрессивно звонко и лишь временами дрожал, срываясь, глотая буквы в накатывающем неудержимом потоке эмоций. 

— Она не была самым близким мне человеком в Сарнауте. Да и вообще, по правде сказать, я бы предпочла с ней не знаться. Только вот наши семьи были слишком тесно связаны, — хадаганка говорила неохотно, но чётко, чтобы повторять второй и третий раз не пришлось. — Наши отцы, оба, работали в администрации Незебграда, а потому и нам приходилось часто встречаться. Да и учились мы, в конце концов, вместе. И всё шло гладко, мирно... У неё был хороший жених, с которым они вскоре планировали создать семью, зарегистрировав брак, хорошая работа, в которой она души, ну, или того, что она называла душой, не чаяла, но однажды...

Однажды с ней случилась катастрофа. Я бы назвала это умопомешательством, но, увы, оно произошло намного раньше, чем мне стало об этом известно. Она сошлась с этим отщепенцем. И не то что бы это казалось чем-то из ряда вон выходящим. Она всегда творила, что ей взбредало в голову. Не знаю, как и почему. Она была достаточно противоречивой особой, то мягкой и покладистой, то какой-то дикой и, что самое неприятное, лицемерной. Думаю, она сама себя плохо понимала. Глупая. Вот и всё тут. Так вот... В тот день я сбежала с работы, не обратив внимания ни на предостережение руководства, ни на жалостливые взгляды коллег. Да, я, может быть, далеко не самый лучший человек, но когда меня напрямую просят о помощи в сложной ситуации, не могу же я отказать. А она попала в больницу в тяжёлом состоянии. Она нуждалась не то что бы во мне, в моей помощи, а просто в ком-то, и тут так удачно можно было использовать меня. Конечно же, при таких обстоятельствах я не могла ей отказать. Пусть даже она мне и неприятна.

Залетев в её палату и растолкав по пути медицинских сестёр в белых халатах, на чьих рукава были вышиты крупные красные кресты с имперской звездой в центре, и с каменными лицами, я увидела её. Эту странную, бесноватую девчонку, которая всегда пыталась казаться строже, чем она есть, и была до ужаса капризная. Трудно описать, как она выглядела.

Это было зрелище далеко не из приятных. Как минимум, я бы, честно, предпочла этого не видеть. Дико бледная кожа оттенка абсента, растрёпанные волосы и покрасневшие от слёз глаза. Я пошатнулась и чуть не упала на колени. Психика тогда у меня была ещё слабенькой, а нервы не такими закалёнными, как бы там ни казалось со стороны. За что страдает практически ребёнок? Почему? Мне было непонятно. Слёзы душили, стягивали горло смертельной петлёй, и я уже совсем не разбирала, что творю. Тогда мне внезапно бросился в глаза мужской силуэт, отшатнувшийся от больничной койки.

Он показался мне смутно знакомым, но это был явно не её жених, того я, к сожалению, видела в лицо и не один раз. Уж слишком эта ненормальная любила похвастаться успехом в своей жизни, в том числе и удачной партией. Тогда она слабо улыбнулась мне и едва слышно пролепетала что-то слабым и изможденным голосом. Когда же я дождалась полноценного внимания с её стороны, то была, можно сказать, шокирована услышанным. То, что поведала мне она, казалось ещё более нелепым, чем все прошлые из её выходок. Мне захотелось пойти и принять душ, чтобы хоть как-то смыть с себя это противное, гладкое и липкое ощущение, сковавшее лёгкие. Она должна была родить ребёнка, но в последний момент решила, что должна от него избавиться. При этом, сделать она это решила...
Какое сумасшествие... Показушно... Чтобы он видел и понял, ведь это была и его ответственность.
«Но он не сумел доказать, что достоин» – так тогда она мне сказала. 

________________ 

— Твоя душа сгнила уже давно, я лишь только сейчас это полноценно поняла, и, боюсь, ей уже никогда вновь не зацвести пышным цветом. Нельзя любить могильные цветы. Ты именно такой цветок.

Покинув квартиру в четырёхэтажном доме стиля яскеровского классицизма, молодая хадаганка слишком поздно поняла, что оставила там своё коричневое пальто, но и возвращаться назад ей тоже не хотелось. Чувство вины всё ещё довольно навязчиво напоминало о себе, едва ли не каждую секунду предлагая всё же с мольбами о прощении вернуться в дом и вернуть фотографию на место, ведь это как-никак воровство. А какой приличный гражданин Империи может совершить такой низкий поступок? Воровство противозаконно, но... Он же не сдаст её? Да и откуда ему знать, что такую незаметную вещицу взяла именно она? Может быть, он сам куда-то её убрал однажды и забыл. И всё же это можно было назвать воровством. Хотя признавать это хадаганка отказывалась, ведь не собиралась забирать фотографию навсегда, просто одолжила на неопределённый срок.

Она плохо понимала, что ей сейчас двигало, но чёткая уверенность, что происходящее требует её вмешательства, давала силы, чтобы забыть и откинуть все остатки логики. Но в голову всё ещё так же настойчиво лезли ненужные мысли, слова и образы сегодняшнего вечера, проведённого в чужой квартире. Щёки пылали то ли от морозца, пробирающего до костей, то ли от застрявшей в мозгу фразы, бессознательно раз за разом прокручиваемой в голове. Она слышала эти слова, а должна ли была? Это едва ли предназначалось ей, но от подобного высказывания даже у неё наполнилась тяжёлым, как страдания астральных демонов, сочувствием душа. 

Выудив из кармана фотографию, она ещё раз внимательно всмотрелась в изображение хадаганки примерно её возраста, как могло показаться, с нежными чертами лица, обрамленного витыми кудрями. На щеках играл лёгкий румянец, на коленях лежала толстая тетрадь, больше напоминающая дневник. Ручка плавно скользила по бумаге, выводя что-то смутно напоминающие буквы и закорючки, словно эльфийское письмо. Но таковым оно быть явно не могло, решила девушка, поскольку изображённая является хадаганкой и едва ли ей известны тайны удивительной магической письменности древних эльфов. На устах её сияла тёплая улыбка. В какой-то момент в мыслях идущей по улице проскользнула мгновенная зависть, но она тут же исчезла, тоже скрытая за слабой улыбкой. Улыбка – лучшее из прикрытий. И надежнейшее. Оно способно обмануть даже своего владельца. Запутать так, что он никогда не поймёт, где тут правда, а где кривда. 

— Она, вероятно, была очень хорошей служенницей своей страны... Судя по бросающейся в глаза нашивке у неё на рукаве... — прошептала хадаганка, выпуская изо рта клубящийся тёплый воздух, быстро растворяющийся в пространстве и уносившийся на небеса. 

Но холод давал о себе знать. А тонкая материя едва ли могла спасти юную особу от ветра да начинающегося дождя, ледяными каплями обжигающего кожу. Недолго думая, девушка спрятала фотографию и достала из кармана несколько джунских монет – ей нужно было срочно воспользоваться порталом, желательно ближайшим, чтобы сэкономить как можно больше времени. Расплатившись с хранителем, она ощутила, как тело медленно окутал холод – казалось бы, чего в этом странного зимой, но все сарнаутцы знали – именно так ощущается магия. Она будто бы окатывает ледяным потоком воздуха, который, касаясь кожи, тает. Вот почему во время летних развлечений и имперцы, и лигийцы так часто пользуются телепортом. Ведь вода на тропическом атолле пускай и прохладная, но ничто не дарит ощущения подобной свежести, какую образует магия. 

Уже минут через десять околевшая до самого дальнего уголочка своего существа хадаганка наконец шагнула в тёплую парадную четырёхэтажного серого дома на окраине города, за промзоной, где мало кто из слуг Империи желал бы поселиться... Но не у всех есть выбор.

Тёплый воздух приветливо принял её в свои убаюкивающие объятия. Старенькие двери со слабым скрипом открылись, впуская хадаганку на лестничную клетку первого этажа. На подъем до четвёртого этажа ушло минуты полторы, и вот она уже стояла здесь и смотрела на странное убранство и измалёванные непонятными яркими надписями стены. Удивительно, как кого-то за это ещё не привлекли к ответственности. А впрочем, возможно, дело было и в том, что на этом этаже сейчас жил только один орк, двое же его соседей недавно умерли. Поговаривали, что они не вернулись с Чемпионского Доминиона, наткнувшись случайно на одну из сильнейших гильдий.

Здесь царила атмосфера какого-то уюта, вызываемая то ли мягким жёлтых светом электрических ламп накаливания, окрашивающим все пространство в нежные охровые цвета, то ли этому способствовала частично выставленная в общий коридор домашняя мебель: потёртое большое кресло с бархатной алой обивкой, небольшой, слегка покосившийся чайный столик и фикус в большом глиняном горшке с изображением красной имперский звезды, а также целая свалка из коробок с книгами. Если так подумать, можно было бы решить, что на этаже просто-напросто поселился какой-нибудь домовой, вечерами усаживающийся в жёсткое кресло и листающий пыльные старицы старых выпусков Вестника, которые публиковало здесь ежемесячно местный имперский филиал. 

Но это было лишь простой фантазией. И вместо низкорослого персонажа детских сказок на лестничной клетке показался орк средних лет со слегка взлохмаченными кудрями с проседью. Его сосредоточенно-внимательный взгляд скользнул по пространству этажа и задержался на подозрительно легко одетой особе, с любопытством изучающей непонятного рода письмена на стене, едва различимые под слабым освещением временами гаснущей лампочки. 

Хмыкнув, имперец негромко окликнул гостью, отчего та сразу же смущённо одернулась и поспешила войти в квартиру, минуя благородно распахнутую ей дверь. Скинув с себя сапоги на коврике у входа, хадаганка уверенным шагом направилась в сторону необходимой ей комнаты, где её уже ждала чашечка ароматного чая с её любимой аммровской ромашкой и кресло с шерстяным пледом, в который хотелось закутаться до самых ушей. Больно уж холодно без пальто оказалось на улице, поэтому сейчас тишина, тепло и помощь верного друга как раз то, в чем молодая хадаганка очень нуждалась. 

— Ну, рассказывай, — развязно бросил орк, опускаясь в кресло и устремляя изучающий взгляд на подругу, с явным удовольствием забирающуюся на диван и кутающуюся в тёплый плед. 

— Да так... — отстранённо произнесла она, протягивая трясущиеся руки к чашке с горячим чаем и прикладывая обе ладони к стенкам. Тепло постепенно распространяется по всему телу и даже внутри, будто бы согревается сама душа. — Найти информацию по одному сарнаутцу надо... 

— Мужчине? — он вопросительно приподнимает брови, на губах играет хитрая ухмылка. 

— Мне в тебя подушкой запустить, или сам догадаешься? — проворчало существо, больше напоминающее живую палатку. 

— Понял, понял, — рассмеялся хозяин квартиры и даже приподнял руки, как бы признавая своё поражение. — Значит, ищем тайную любовь этого твоего недописателя с сомнительной репутацией, да?

Последние слова, хотя и прозвучали естественно мягко, зацепили гостью. Из-под покрывала показалась голова с ярко отразившемся на её лице недоумением. 

— О чём ты говоришь? 

— Ты же прекрасно понимаешь, о ком я, — фыркнул друг, и улыбка на мгновение исчезла с его лица. — Не надо разыгрывать меня. Мы всё-таки уже лет десять дружим, и мне бы не хотелось, чтобы какой-то эгоист преклонных лет, на котором ты помешана, разрушил воцарившееся за столь долгое время между нами доверие. 

Медовые глаза виновато опустили свой взгляд, а руки лишь сильнее сжали чашку чая. В глубине души хадаганка смутно понимала, что последние дни она слишком мало времени уделяет своим друзьям, они перестали встречаться, вместе ходить куда-нибудь, даже чтобы банально пожаловаться на жизнь.

И ей было до ужаса стыдно за это сейчас, когда она осознала всё в полной мере, ведь негодование так легко читалось на лице собеседника. 

— Мы тебя вообще почти не видим, — развёл руками орк, с укором взирая на сидящую фигуру. — Ты будто бы исчезла из нашей жизни. А мы не хотим этого, понимаешь? 

Кивок. Но виноватая улыбка так и не коснулась губ юной особы, у неё просто не хватило на это сил. 

— Ладно... — со вздохом протянул он, взлохмачивая шевелюру и придвигаясь ближе к ней. — Говори, кого искать будем. 

— Могу дать фотографию, и это, если честно, всё, наверное... — неуверенно проговорила гостья, никак не решаясь поднять взгляд на друга, и вновь скрылась под слоем покрывала, почти исчезнув из виду. Лишь на секунду оттуда высунулась рука, протягивающая украденное изображение. Лёгкие шаги, и он ловким движением пальцев изымает фотографию, с пристальным вниманием упираясь в неё взглядом и слегка прикусывая нижнюю губу от нервного напряжения. Затем слышится обречённый вздох и скрип закрывающейся двери комнаты. 

Из-за окна доносились слабые, неуверенные аккорды и тихий девичий голос, напевающий какие-то незамысловатые строчки из песни. Видимо, кому-то из соседей не было чуждо искусство. Музыка расслабляла, снимала напряжение. Хадаганка не знала, сколько ей придётся ждать друга и даже точно не могла сказать, куда именно он пошёл. Но вмешиваться в это, она понимала, не стоило. Раз уж она обратилась за помощью, не нужно лишний раз мешать. Надо просто сидеть и послушно ждать. А ещё лучше постараться не думать, чтобы было не так стыдно за свои нелепые действия. 

Вскоре хадаганке удалось задремать, проснулась она уже только от голоса друга, раздавшегося вместе со скрипом входной двери, нарушившего идеальное молчание сонной квартиры, в которой теперь уже даже не были слышны и аккорды. 

— Я кое-что смог получить, хотя этого не так уж и много, но тебе это явно понравится, — в глазах паренька заиграли озорные огоньки, — Хотя что-то мне подсказывает, что лучше бы тебе в это не лезть... 

— Говори, — уверенно кивнула хадаганка. — Я хочу знать. 

— Есть некая особа, с которой тебе, возможно, будет интересно поговорить. Они вроде как учились вместе, но, конечно, за стопроцентную достоверность информации не отвечаю. И что ещё важнее, я знаю, где её найти. 

— А как ты?.. — шокировано начала хадаганка, но тут поспешила себя прервать и благодарно улыбнулась другу. Перспектива узнать что-то стала потихоньку воплощаться из гипатского призрака в живую плоть и кровь. 

__________________ 

— Зачастую Судьба преподносит нам неожиданные подарки именно тогда, когда мы меньше всего их ожидаем. И не всегда эти подарки то, в чём мы, по-нашему мнению, нуждаемся. Но Судьбе ведь лучше знать. Доверься ей и просто плыви по течению Жизни. 

Только не захлебнись в этом бесконечном океане горечи, который сам же для себя зачем-то создал. Ведь так легко пойти ко дну, если ты не осознаёшь последствия...

***

Тихие шаги растворялись в пустыне коридорного пространства, неспешно направляясь в сторону кухни. Ступни в тёплых носках из шерсти аммровских овец бесшумно скользили по ламинату, плавно приближаясь к конечной цели маршрута — кухне. 

Небольшого размера обеденная встретила гостью головокружительным ароматом эльджунской мяты и корицы, от красочного, но невообразимо нежного сочетания которых у девушки даже слегка закружилась цветущая от мимолётной радости и детского счастья голова. На душе было легко и спокойно, умиротворение будто бы по сути своей стало очаровательным созданием с любящими мир медовыми глазами. 

Писатель только недавно задремал, ведь едва принял жаропонижающее, которое, к счастью, всегда хранилось у него про запас и производило быстрый усыпляющий эффект. Сейчас хадаганец хотя бы не мучается, теряясь на границе между Сарнаутом и бредом. И это, несомненно, радовало юную особу. Почему-то сейчас она ощущала себя кем-то средним между ребёнком, для которого весь мир – разноцветные обёртки от конфет фабрики «Красный пионер», и солидной женщиной, быть может даже матерью или женой, на чьи плечи сейчас легла нелёгкая задача по уходу за тяжело больным. Понимала ли хадаганка, что писатель был не столько болен физически, сколько психологически истощён и сейчас, пожалуй, как никогда ранее, ему была необходима поддержка живого и хотя бы относительно разумного существа, а не больных галлюцинаций с образами из прошлого. 

С трудом найдя на кухне, где включается свет, юная имперская нимфа наконец смогла осветить её, утопающую в язесском мраке и, как ни печально это признавать, всяком бесполезном мусоре. На угловом диване глубокого винного цвета отсутствовала декоративная, что было большой редкостью для убранства жилища, подушка - она валялась под столом, зато лежало бесконечное количество всяких вырванных тетрадных листов и записных книжек, на спинке висела на удивление белая рубашка. В голове промелькнула весьма странная идея накинуть эту рубашку себе на плечи, воображение уже красочно рисовало этот портрет, когда пришло печальное осознание, что в процессе готовки идеально белоснежный предмет одежды может значительно пострадать. Да и мысль уже теперь показалась хадаганке довольно глупой. Чужая же вещь. Какое право она имеет присваивать её себе чисто из прихоти хотя бы на время? Сделав вывод, что подобное поведение довольно неприемлемо, юная особа, сняв с дивана рубашку, стряхнула с неё налетевшие пылинки и аккуратно сложила, после чего оставила её на сидении деревянного стула с высокой спинкой. Хозяин наверняка лучше знает, где его вещи место, значит, сам и сможет перенести её туда. 

"Интересно, есть ли в этом доме красный пионерский галстук?" — мелькнуло в голове в янтарноглазой и она тихо засмеялась в кулак.

Расчистив стол и разложив книжки по стопочкам, девушка отыскала в морозилке замороженное филе курицы, и уже вскоре по квартире витал нежный аромат тушёного мяса и отварной картошки. Вскипел тяжёлый, будто бы чугунный, тёмно-зелёный чайник, и благородный напиток, некогда зародившийся на полях Умойра, наполнил две жестяные чашки, плохо вяжущиеся с атмосферой да и отдельными деталями интерьера. Но что поделать, из имперской продукции выбирать не приходится. Фарфор здесь есть у каждого, как и хрустальный сервиз, дело лишь в том, что только хозяин квартиры знает, где именно тот сейчас находится. В стеклянной вазочке для печенья лежали вкусности, прикупленные гостьей заранее для чаепития, которое она, впрочем, представляла немного иначе. Расставив сервиз и разложив столовые предметы, по большей части алюминиевые, по меньшей – серебряные, хадаганка на мгновение остановилась в замешательстве. Как следует поступить в сложившейся ситуации, ей было непонятно. Будить больного не хотелось, да и в целом тревожить его сон тоже.

Так что оставив приготовленный ужин на столе, молодая домохозяйка тихонько выглянула в коридор и только после этого неуверенно переступила порог. Сознание разрывалось. Одна часть твердила, что несчастному человеку ещё, вероятно, нужна помощь слабой девичьей руки, другая же утверждала, что лучшим вариантом будет сейчас же покинуть квартиру, дабы больше не смущать её владельца своим присутствием. Но какое-то непонятное чувство, затрепетавшее в груди, заставило девушку сделать ещё один шаг в сторону спальни. Решающий для неё. Ведь она бы сейчас могла всё оборвать, оставить, как есть, и позволить всему двигаться по течению Жизни в произвольном направлении; едва бы их пути ещё когда-нибудь пересеклись, ведь чудес, как уверяют учёные, не бывает, и это убивает в нас веру. А она уже искореняет стремление, обрывает тонкую серебряную нить, соединяющую души двух людей между собой. И они расходятся с чётким намерением переболеть воспоминаниями и забыть о том, что их когда-то что-то связывало. Каждый сарнаутец связан со Вселенной, в каждом течёт капелька крови волшебства этого мира и в каждом же хранится сияющая крупица вековых воспоминаний. В любом живом существе с его рождением продолжают жить частицы давно уже ушедших чудес. 

Шаг. Ещё один. Едва различимыми в мёртвой тишине квартиры, нарушаемой лишь тканьем больших дубовых настенных часов с маятником, шагами, эхом отдающимися в её голове, хадаганка неуверенно приблизилась к приоткрытой двери в спальню. В висках пульсировало, а руки пробивала слабая дрожь. Слабый скрип пружин, и вот гостья уже опустилась на кровать недалеко от писателя, заботливо укрытого одеялом и мирно спавшего на грубой и не особо удобной подушке. Медовые глаза с лёгким смущением взглянули на хадаганца, хрусталик будто бы дрогнул и в следующее же мгновение раскололся на много-много кристалликов, переливающихся в лучах света, льющегося с улицы из-за слегка отдернутой белой кружевной занавески с цветами и узорами. 

Дыхание успокоилось, а биение сердца стало более размеренным, неспешным. Хотелось что-то сказать писателю, пусть даже он этого бы и не услышал, но это желание буквально впиталось в сознание и теперь уже стало скорее целью, обязательной к исполнению. Губы подрагивали, а руки немного нервно сминали край своего любимого бежевого бадлона, оставляя на нём грубые складки. Тяжело вздохнув, хадаганка лишь печально покачала головой и поджала губы. Она больше не собиралась произносить ни слова. Они были бы слишком ничтожны и только зря бы разрушили прекрасную атмосферу спокойствия, воцарившуюся в спальне. 

Дул слабый ветерок, колыхалась штора. Вязкая, словно мёд, тишина обволакивала и утягивала тебя на дно, лишая всякой возможности говорить или хоть как-то помешать ей править миром снов и миром мыслей. Поселившаяся в доме Прохлада наконец добралась и до спальни, легонько дотронулась до оголённой кожи шеи и надавила на плечи, после чего почти невесомым движением коснулась позвоночника, скрытого под тонким слоем материи, отчего юная особа вздрогнула, а старшая сестра Холод лишь звонко рассмеялась воющим порывом ветра. Мороз будто бы распространился по всей коже, окутал своей снежной пеленой живое тело, требующее тепла для продолжения жизни. Однако батареи ещё не топили, а обогреватель в комнате хадаганка не приметила. Обхватив себя за плечи, она сжалась, пряча нос под воротник, чтобы хоть как-то его согреть. Уже собравшись уйти, гостья плавно поднялась с того, на чём сидела, но внезапно раздавшийся тихий голос, едва различимый средь завываний ветра и периодического цокота зубов замерзающей, заставил её остановиться. 

— Не оставляй меня... Прошу. 

Замерев, юная особа с трудом пыталась понять, являлись ли слова, раздавшиеся в комнате, а быть может, в её голове, иллюзией, или они действительно прозвучали, а происходящее не является сном, запутанным и непонятным. 

— Ос-танься с... больным...

Осипший голос, вызывающий в мозгу неконтролируемый атомный взрыв, словно привязал ноги гостьи к земле, как заклинание. Она потеряла всякую способность к движению, ни один мускул не дрогнул, отказывались повиноваться даже пальцы. Только дыхание... глубокое, обрывками, с трудом доставляющее кислород до своей конечной цели. Была ли это действительно магия или только её иллюзия? 

— Разве я совсем безнадёжен?

Лёгкие неприятно сжало, больно кольнуло где-то в области сердца, а голову будто только что раскололи на несколько десятков осколков, глубоко впивающихся теперь в сознание и обрезающих мысли, обрывающих нити души. С трудом хадаганка сделала шаг вперёд, ближе к выходу, ещё один. Но слов больше не было. Переставляя заплетающиеся ноги, гостья и не заметила ковра на своём пути, добросовестно запнувшись о него и с грохотом повалившись наземь, попутно рукой задев какую-то фотографию в деревянной рамке, с характерным звуком приземлившуюся на пол, к счастью, с не разбившимся после такого падения стеклом, за которым скрывалось изображение. 

Приподнявшись с колен, она легонько подцепила чудом не пострадавший предмет декора, когда вдруг ей опять стало дурно, а всё тело в миг окутал жар, накрыв своим огненным одеялом. Голова слегка кружилась, но взгляд всё ещё достаточно чётко фиксировал надпись на краю фотографии, выведенную чёрным пером, почерк был аккуратный, каллиграфический, можно даже сказать, идеальный. 

«Любящему человеку от любимого»

И рамка полетела на пол, неосознанно выпущенная из дрожащих бледных рук. Раздался слабый звон стекла, и шокированная хадаганка увидела, как расползается продолговатая трещина по гладкой поверхности, скрывающей фотографию юной особы с витыми огненно-рыжими кудрями, слегка отливающими бронзой. Этот звук почти заглушил все прочие звуки, но до слуха хадаганки всё же долетел последний тихий возглас осипшего голоса. И сердце предательски дрогнуло, разразившись затем в диком потоке болезненных ударов. 
____________________ 

— Ты сможешь меня забыть?
— Вряд ли. Неужто ты действительно уходишь?
— Тебе же самому так будет лучше. Ты должен забыть и уехать отсюда, пока я сама не вынудила тебя мало приятным способом. Поэтому не показывайся мне на глаза. А лучше вообще никому. Исчезни их яскеровских списков учёта. Навсегда, — она брезгливо посмотрела на хадаганца и, криво улыбнувшись, язвительно добавила. — Ты просто слишком слаб и слишком жалок, чтобы что-то изменить.

Из обрывков астрального бреда его вырвал настойчивый звонок в дверь. Противный звук на высоких нотах, будто бы молотком разбивающий на части голову, сначала пытался быть заглушен подушкой на жёстких торчащих во все стороны из неё перьях дайновских орлов, прижатой к ушам, но все попытки пошли прахом, и литератору всё-таки пришлось с неимоверным трудом приподняться с кровати, после чего он, конечно же, сразу упал обратно. Но вечно трезвонящий механизм был неумолим и лишь громче, как тогда показалось мужчине, начинал звонить, разрезая воздух и несчастный слух больного. И кто только придумал оснастить этой головной болью весь Незебград..?

Замолкла эта душегубная фурия, лишь когда ей в ответ заскрипела в привычном имперском стиле обитая искусственной кожей дверь, впускающая в апартаменты запах сырости и уличной грязи, чернозёма, а вместе с тем – чего-то сладкого и тягучего, будто бы смутно знакомого. 

– Кого нелёгкая принесла по мою душу..? – прохрипел хадаганец, поднимая взгляд сонных глаз с полопавшимися капиллярами на новоприбывшего гостя... гостью. – Вы тут как оказались? 

Вопрос сорвался с языка быстрее, чем брюнет успел это осознать. В некоторой мере смущённый своей несдержанностью, писатель глухо откашлялся и уже более серьёзно взглянул на замершую в дверном проёме шатенку, чьё лицо, как показалось хадаганцу, выражало крайнюю степень взволнованности и нервозности, о чем говорили искусанные до крови губы и натянутая нервная улыбка. 

«Неужели что-то настолько серьёзное произошло, что это дало повод будить меня ни свет ни заря. Астрал опять пожирает Сарнаут? Великий древний захватил порты? Яскеру нездоровится? Что ещё может встревожить этих твердолобых?» 

– Вы не пришли читать лекцию, я волновалась о Вас. 

Ей очень шли рыжие кудри, делающие её похожей на ал-риатовскую лисицу, но она никогда не любила свой цвет волос... И её обращение на «Вы» казалось таким неуместным, изысканным и тонким, что хотелось завернуть его в подарочную бумагу, перевязать лентой и спрятать где-нибудь глубоко в шкафу из эльджунской осины, чтобы иногда хоть доставать, с трепетом и восторгом распаковывать и любоваться. 

– Извините, я войду? – тихий вопрос, слетевший с уст юной обладательницы медовых глаз, растворился в мраке лестничной клетки, чьи стены были выкрашены в кровавый цвет. 

Ответ не потребовался: хадаганец лишь сделал шаг в сторону и подтолкнул дверь, которая, издав ещё более отчаянный скрип, чем в прошлый раз, словно взвыл сиверский элементаль, медленно раскрылась перед шатенкой, как бы приглашая её вовнутрь. Хадаганка неуверенно перешагнула порог квартиры, чудом не запнувшись о высокий, как в лучших домах Империи, порог. 

Рука скользнула по стене в поисках выключателя, но безрезультатно, пришлось положиться исключительно на интуицию, пока зрение адаптировалось к темноте комнат, что позже уже позволило разглядеть некоторые элементы декора. Углубляясь вглубь жилища, гостья для себя подметила, что уж больно тут всё замершее, будто бы лишённое жизни, как давно заброшенный кем-то дом, где даже время течёт немного иначе, нежели за его пределами. 

Вдруг что-то шевельнулось в темноте, двинулась какая-то тень, и удивлённому взгляду шатенки представился большой белый кот. Густая шерсть свисала с его тела равномерным потоком, обволакивая его и делая похожим чем-то на небольшой пуфик. Но грациозности этому животному явно было не занимать. В несколько ловких скачков этот пушистый зверь преодолел пространство коридора и прошмыгнул в одну из комнат, напоследок вильнув хвостом, поднимая в воздух слой шерсти, покоившейся на полу. 

«Разве в этом районе разрешено содержание домашних животных..?» – мелькнуло у неё в голове.

Казалось, писателя совсем не смущало присутствие посторонней у него дома, будто бы так и должно было быть, и никак иначе. А ведь действительно... Что, если этому следовало произойти? Возможно, в какой-то момент Судьба просто решила забросить все свои попытки сделать эту жизнь хоть более-менее интересной и пойти по банальному сценарию старых черновиков. Или же причиной был необдуманный поступок затуманенного сознания литератора, когда тем вечером он, будучи почти в бреду, сам не понимая зачем, согласился на очередную встречу с этой юной особой и слабой рукой написал на бумажной салфетке свой адрес. Это казалось теперь ему странным, но тогда... Тогда он просто не осознавал, что творит. Всё смешалось в голове, будто на смертельной арене. 

Знакомые черты лица, тонкая лебединая шея и рыжие кудри, вьющиеся от природы – точно лесавка; этот взгляд, полный какой-то светлой тоски. Он видел её снова и, зачарованный, уже не мог себе сопротивляться. 

Всё произошло так быстро и нелепо, когда имя слетело с уст, а уставшие глаза с горечью взглянули на обладательницу карамельных глаз; та лишь непонимающе посмотрела на писателя, как ей казалось, пропустившего мимо ушей всё то, что она ему говорила. Сердце дрогнуло, и внутри разлился неприятный липкий хладбергский холод, из-за чего хадаганка невольно передёрнула плечами. 

И вот теперь, когда мужчина с трудом опустился на кушетку, он, хотя и не подавал почти никаких внешних признаков, показался хадаганке очень уставшим. Если присмотреться, можно было увидеть болезненную бледность лица, будто бы постаревшего за последние несколько дней на добрый десяток лет. Писатель сидел, откинувшись на холодную кожаную спинку дивана, закрыв уставшие глаза, которые резал любой источник света, и тяжело дыша. Грудная клетка высоко вздымалась и резко опускалась, в комнате катастрофически не хватало воздуха. Быть может, в этом виновато отсутствие любых домашних растений, которые он категорически выбрасывал или передаривал, если когда-то получал в подарок, или вечно закрытые и занавешенные окна.

Но именно в эту минуту он впервые ощутил эту потребность свежего кислорода. Голова, будто налитая свинцом, казалась очень тяжёлой, при этом возникло ощущение, что кто-то её сдавливает руками. Сердце болезненно закололо, и его удары стали ещё тяжелее. Они выбивали последние силы из почти неподвижного тела. В висках почувствовалась ноющая боль, а вдыхаемый воздух казался слишком густым, каждый вздох давался с трудом. Наконец появилось слабое головокружение, в продолжение которого писатель уже начал терять границу между реальностью Сарнаута и своего воображения и тихо проваливаться в бессознание, но тут он ощутил на своём лбу едва заметное прикосновение, которое запросто можно было списать на больной рассудок, запертый в душной духовой печи и забытый неряшливой хозяйкой. Но голос, прозвучавший совсем рядом, заставил литератора всё же усомниться в промыслах собственной уставшей фантазии, мечущейся в мистовской агонии. 

Прохладная, как дуновение дайнского ветра, ладонь почти невесомо коснулась кисти руки. Приятный холодок нежно скользнул по коже и тут же растаял, щекотнув запястье, от чего мужчина лишь тяжело вздохнул. В какой-то момент ему захотелось, чтобы этот лёгкий морозец вернулся и больше никуда не уходил. Трепетное ощущение лёгкого ветерка едва ли помогло вернуть хадаганца в нормальное состояние. 

– Боже, у вас же температура подскочила! – послышалось какое-то непонятное шуршание, звук расстегивающейся молнии и шелест полиэтилена; затем неразборчивое бормотание, и, наконец, вновь зазвучал журчащий, словно весенний ручеёк, девичий голос. – Я схожу в аптеку, нужно купить жаропонижающее, но сначала, я прошу Вас, вернитесь в постель! 

Фразы распадались на слова, а слова – на звуки, соединяющиеся в непонятные человеческому уху комбинации. Мысли расплывались, но сознание всё никак не могло уснуть, не хотело уходить во тьму.

Бессонница, преследующая несчастного романиста, только сильнее подкосила здоровье хадаганца, который уже давно перестал сопротивляться этому, он просто продолжал плыть по течению лишь усиливающегося недуга, отказываясь принимать и уж тем более просить у кого-то помощи. 

И будто бы не он сейчас опирался о тонкое хадаганское плечо, не его аккуратно сажали на кровать и помогали снять рубашку, неумелыми пальцами расстегивая слишком мелкие пуговицы, и уж явно не его накрывали покрывалом, поправляя под головой подушку. Послышался звук удаляющихся шагов, эхом в голове раздался скрип входной двери. 

В какой-то момент сквозь душную тьму стал слегка различим чей-то голос, но разобрать слова, что он говорил, не представлялось возможным. Перед глазами мелькнуло лицо с милыми сердцу чертами, после чего плечо обожгло прикосновение руки, и неудачливый писатель наконец растворился во тьме.

Смазанная картинка исчезла, и на смену ей пришла такая нежная, убаюкивающая Чернота. Она ласково приобняла его за плечи и трепетно взглянула на бледное усталое лицо, и уложила голову литератора к себе на колени. Почти невесомыми движениями пальцев Темнота неспешно перебирала почти чёрные волосы романиста, тихо, будто бы шевеля одними губами, напевая колыбельную на каком-то непонятном наречии. И когда наконец мелодия оборвалась, Чернота исчезла, на прощание оставив едва ощутимый на щеке поцелуй. Исчезла, но ощущение её присутствия никуда не пропало, она всё ещё была рядом, только невидимо, не материально, а душевно. 

_________________________ 

– Даже если звёзды бы погасли на небосклоне, знай, я нашла бы дорогу, чтобы вернуться к тебе, но подумай сам... Разве ты этого заслуживаешь? Ты пуст, как каменисто-песочный ландшафт Язеса. В тебе живут одни демоны вольнодумия. Они убивают тебя, высасывают все соки. Так зачем же мне, скажи на милость, искать к тебе дорогу? Не хочешь ли ты, чтобы я продалась этой нечисти? Если бы я была тебе действительно дорога, неужели ты бы так поступил со мной, лишив шанса на счастье?
Ты просто эгоист и сердце у тебя, как лёд на Хладберге, холодное и тёмное, как неспокойный Астрал. Тебя волнуешь только ты сам. И это отвратительно. Как после этого ты ещё смеешь что-то мне говорить о теплоте и заботе? Лучше исчезни с глаз моих, чтобы лишний раз не вызывать разочарование.