– Зачем звал-то? Мы сидим тут уже битый час, а ты за всё это время и слова не сказал, – заметил зэм в кожанке, раздражённо помахивая хвостом, который так не к месту сегодня изнывал от отсутствия активности, а скучающим взглядом блуждая по дешёвому заведению пустующей столовой – в силу своего положения и состояния, которое пусть и скрывалось ото всех, но крайне неумело, он редко бывал в таких заведениях, а потому не любил их и предпочитал избегать. 

Редкие посетители имперской столовой не рассаживались подальше друг от друга и не говорили почти шёпотом, из-за чего бы создавалась атмосфера полного уединения, как это приятно в приличных эльфийских заведениях высшего света. Напротив, все клиенты были шумны и веселы, из-за чего атмосфера им казалась расслабленной, а двум старым товарищам – довольно напряжённой. К их счастью, все так громко болтали, гоготали и обсуждали события последнего турнира по гоблиноболу, где команда «Айринских бликов» проиграла «Имперской плети», чему они и веселились; таким образом, едва ли кто-то мог расслышать предмет беседы, ведь даже сами говорящие себя слышали плохо. Ораву звуков также разбавлял звон стаканов и тарелок о подносы, разносимые самими клиентами, которые ещё не влились в общий поток бурных обсуждений о недельных происшествиях. Бросив ещё один многозначный взгляд на неразговорчивого знакомого, молодой зэм с алого оттенка длинными волосами-дредами сделал глоток газированного напитка и со вздохом и тихим металлическим шипением шарниров на руках вымолвил, поднимая безразличный взгляд глаз болотного оттенка на сидящего перед ним писателя:

– Рассказывай уже...

***

– Это только твоя вина в том, что произошло! – привлекательное в своей изысканности лицо совсем ещё молодого зэм исказила гримаса отвращения, он с трудом сдерживался, чтобы не дать себе волю и не нанести пожизненные увечья своему старому товарищу, которого он, правда, таковым больше не считал. 

Стоявший перед ним молчал, потупив отрешённый и будто бы виноватый взгляд. Внешне он выглядел довольно спокойно, хотя в душе его бушевал настоящий шквал эмоций. Казалось, что внутри него разливался кислотный, токсичный океан, волнами обволакивающий сознание, сжигающий остатки здравого смысла, терпения и самообладания. Ему будто вырвали сердце, заставив весь организм болезненно сжаться, принося невыносимую боль, как душевную, так и физическую. Тело сотрясало мелкой дрожью, а мышцы рук уже начинало сводить от непреодолимого желания врезать этому истеричному зэмишке, которого ещё до недавнего времени он считал лучшим другом всей жизни, в лицо, а лучше просто заставить замолчать навсегда. Сейчас его слишком раздражал этот юнец, да и вообще весь этот разговор. Хотелось банальной тишины и одиночества, дабы выпустить пар, успокоиться, прийти в себя, не нанеся при этом какого-либо значительного ущерба окружающим, которые, к слову, тоже бесили одним своим существованием, а их заинтересованные и наглые простые взгляды в сторону двух старых друзей просто доводили до белого каления.

– Как вообще такое ничтожество может ещё продолжать своё существование. Будь я на твоём месте - удавился бы прямо в Оке Мира, чтоб Империя видела своего героя. 

***

Эти слова эхом отдавались в сознании несчастного писателя, что теперь казался столь беззащитным под напором нахлынувших на него воспоминаний. Лицо его было болезненного бледно-зелёного оттенка, под глазами красовались следы недосыпа и нескольких нервных ночей, проведённых в компании чашки кофе и старинного граммофона, прикупленного им много лет назад в каком-то дешёвом барахольном магазинчик на Суслангере – ох и много удивительного старья там продаётся за бесценок.

И всё это было лишь одним из способов забыться, не прибегая к крайнему случаю – употреблению алкоголя, а спирт он не любил, предпочитал аэдовское вино, которое, впрочем, и достать было гораздо труднее. 

– Ты что-то совсем плох, – аккуратно заметил зэм, приметив на лице собеседника болезненную бедность, придающую ему большую схожесть с покойником, нежели проявляющую хоть какие-то нотки аристократического происхождения. Да и какая аристократия может быть в Империи. Гнусное это слово «аристократия». 

Ощутив холод, будто волной внезапно окативший всё тело, пронявший до самых костей, брюнет передёрнул плечами. В мозг тут же будто бы впилась огромная швейная игла, плавно входившая в мягкие ткани органа, разрывая материю, и без того постоянно трещащую по швам и находившуюся на грани разрыва. Выражение глаз было крайне странным; непонятно, чего там было больше – испуга иль боли, которая буквально проглядывала в каждой крупинке радужки. 

– Бросай уже эту дурацкую привычку молчать, – закатив удивительно светящиеся изумрудные глаза к потолку, посоветовал зэм, печально вздыхая и делая очередной напиток холодящего горло напитка. – Тебе нужно высказаться – говори, я для этого и пришёл. У меня вообще-то помимо тебя ещё дела есть. Скоро мчд, у меня много практики с... Да ты их, впрочем, не знаешь. 

На это хадаганец лишь обречённо вздохнул, как бы признавая собственную глупость, и опустил взгляд, позволяя себе спрятать глаза за густой чёлкой, явно давая понять, что говорить не собирается. 

– Пф, честное слово, – брезгливо фыркнул зэм, бросая раздражённый взгляд в сторону «собеседника». – Ты ведёшь себе, как юный глупец; подросток, пионеришка, но без всякой чести, который уже давно вырос, но всё ещё не готов отвечать за свои слова.

Смерив бывшего товарища пронзительным взглядом крупных нефритовых глаз, зэм лишь разочарованно покачал головой, в такт размахивая хвостом; обречённый вздох вырвался из его груди, и губы, скривившись в подобии недо-улыбки, пролепетали:

– Жалкое зрелище. 

Молодой зэм, скользнув скучающим взглядом по молчащему писателю, на секунду замешкался, будто бы обдумывая, стоит ли произносить слова, так и крутящиеся у него на кончике чёрного языка, в отношении хадаганца, но в итоге лишь поджал губы, нахмурив брови, и быстрыми шагами покинул заведение с сомнительной репутацией, ночью служившее скорее притоном для высшего имперского сословия – пролетариата, пробормотав себе под нос уже на самом пороге, но довольно громко:

– Ты ведёшь себя, как плаксивый подросток, честное слово, – и, скривившись, добавил, – Пора бы уже уметь принимать свои решения и их последствия, а не строить из себя не пойми что. 

Звякнул колокольчик, и входная дверь закрылась за спиной недавнего посетителя. Оставшийся сидеть на своём месте хадаганец как бы не хотел того признавать, но был до глубины души подавлен и даже обижен в некоторой мере услышанными словами. Сердце неприятно защемило, а голову будто кто-то сжал с двух сторон своими невидимыми руками так сильно, что создалось ощущение, будто черепная коробка сейчас не выдержит и даст трещину, развалится на несколько крупных отливающих белизной осколков, слегка забрызганных кровью. 

Эта картина, нарисовавшаяся в его мозгу ничуть не изменила выражение лица, хотя внутри и раздался нервный смешок, который так и встал комом в горле, не давая вымолвить ни слова, будто перекрывающий кислород. Не вздохнуть, не выдохнуть. Глаза слезились от слишком ярко бьющего потока света электрического светильника прямо в лицо брюнету. Всю ситуацию ещё отягощало то, что он ощущал уже подступающую к нему Лихорадку, плавно обнимающую его за плечи, прикасаясь к коже своими ледяными, как у Смерти, ладонями, несущими отчаяние и боль – сарнаутцу, не упокоение – душе. 

Мысли о сей неприятной особе, знакомой ему уже немало лет, окончательно погасили ещё едва трепещущий внутренний огонёк, позволяющий писателю хоть как-то сопротивляться Жизни и её жестоким, но далеко не глупым, как многие уверены, шуткам.

Явно дававшая знать о себе Болезнь была довольна своей работой и теперь подсказывала уставшему от этого вечного процесса выживания среди людей и, что ещё сложнее, самого себя - идти домой, запереться а четырёх стенах, занавесить окна плотной тканью, чтобы ни один леденящий луч ноябрьского солнца не проникал в квартиру, заварить себе крепкий чёрный чай и улечься в кровать, позволив Лихорадке улечься рядом, дабы уснуть и проснуться в ещё большем ознобе и томительной болью во всем теле. Однако на все эти призывы хадаганец с трудом приглушил в своей голове и, оставив чаевые официанту, поспешил покинуть шумную столовую. 

Стоило сделать шаг за пределы заведения, и в лицо ударил промёрзлый поток воздуха, так необходимый брюнету. Это был словно глоток воды после долговременной засухи, и теперь литератор нуждался в этом ни чуть не меньше, чем в принятии антибиотиков. Его колотил озноб и вместе с этим всё тело сковывал дикий жар. Казалось, что даже воздух был раскалён до такой степени, что не хотел поступать в лёгкие, дабы не уничтожать там всю микроструктуру. 

Катастрофически не хватало кислорода, а в голове чувствовалась тяжесть, хотелось упасть наземь да остаться там лежать навсегда, люди ведь не заметят, не захотят помочь, им нет никакого дела до этого валяющегося на газоне разбитого жизнью мужчины. Максимум, на что они способны, когда уже остынет тело – вызвать службу спасения и очаровательных санитарок, но лишь уже с той целью, чтобы просто убрать хладный труп, нарушающий внешний вид главного городского парка. Так и получается, ты лишь мусор для окружающих, и они всегда готовы избавить мир от твоего бесполезного существования. Ведь неоказание помощи умирающему – тоже своего рода убийство. 

Мы все лишь мертвецы, временно населяющие Сарнаут, но когда придёт время умирать - не она проглотит нас, опускаемых в деревянном ящике в могильную яму, это будут те, кого мы ещё буквально вчера считали своими лучшими друзьями, готовыми всегда прийти на выручку. Но они лишь подбросят горстку чернозёма на твой гроб и уйдут, навсегда, оставляя тебя в одиночестве на дне могилы и стараясь больше никогда не вспоминать. Такова жизнь. Таковы мы.

_____________________

– Послушай, твоя слабость – это твоя глупейшая Гордость. Ты не хочешь принимать то, что противоречит твоим якобы убеждениям. Я искренне надеюсь, что ты одумаешься...
Пожалуйста, не позволь Гордости задушить тебя. Ты же хочешь быть счастливым вместе?
Так выкинь эту побитую подхалимку у себя из головы.
Позволь себе стать обычным, нормальным человеком, ведь только тогда мы сможем быть вместе.

Сменив тело (как бы это не звучало) я поспешил туда, где оставил Черепа. Так, куда тут..?
А был ли этот кактус тут? Хм...
Минут 5 не мог сориентироваться на местности, хотя топографическим кретинизмом я никогда не страдал... 
Солнышко напекло что ли? 

Ах, да, вот, точно, вспомнил! 

Откапываем одного большого орка. А не сильно ли я его ударил...
Вообще надо бы с ним аккуратней, что ли, он всё таки мне друг. У каждого, наверное, есть такой друг... От которого много бед. Какой это уже раз? На Айрине во время бала был 8 акт его спасения. У нас, наверное, настоящая орочья дружба, хехе.
Порой она имеет странные проявления. Вон Череп может пинать Погрома, но сожалеть о его смерти. Вообще очень странная вещь – орк.

О, а вот и дружище. А ну вставай, лентяй.

Внезапно орк сосредоточился и выдал мне

«Вижу троих: пионерку посреди реки на краю аллода, девушку в глубине пустынь у камня с раненой ногой и торговца на камне в окружении крокодилов!»

Нашел торговца, без крокодилов, но с потерянными сокровищами. А крокодилы то где?

«Ну и жуткие тут твари… А хуже всех эти ифриты… И соблазн, и опасность!»

Фуууу... Кошмар... Кругом одни извращенцы. Так а крокодилы то где???
Какой-то мутный мужчина. Пойду я лучше, от греха подальше. 

Что там Череп говорил о пионерке?...

«Ты тут откуда? Ух, так легче на душе сразу стало…
Я, в общем, как видишь… Ну… Застряла посреди реки. Сама не заметила, как сюда забралась во время бури, а теперь вот… 
Ящериц боюсь. Ничего не могу с собой поделать.» 

С фобиями необходимо бороться. Смотри, они же почти ручные. На, погладь.

Куда ты побежала, ты же плавать не умеешь!
Точно, у тебя же еще фобия перед водой. Молодец, решила бороться с своими страхами.
Нет, ты делаешь это неправильно, нужно не бегать в воде, а грести руками.
Так, стоп. А как это ты вообще бежишь в воде?

«Спасибо тебе, Александр ди Раз… За всё. Я немножко оклемаюсь и вернусь к своему расследованию»

До свидания! Ну а мне срочно нужно спасти одну девушку от змеи. 
Ииииии, вы не поверите... Мне решили помочь 0_0
Это впервые за долгое время. Я уже даже забыл как это делается. Да и может Алиса и не так уже плоха, как мне сдаётся?
Ну пойдём.

Лопатина, ты как тут? Угораздило же...

Подожди секунду, сейчас введу универсальный антидот некромантов. Ээээ... Что? Принести ещё яда, ты чего это, погоди-ка, подожди. Значит, чтобы спасти тебя от яда, тебе нужно еще больше яда... Какая замечательная логика. Как я сам не догадался...

«Меня называют грабительницей могил, но признаем честно, разве обитателям могил нужны сокровища?»

Так, я понял. На заметку – поставить побольше ловушек и тварей в свой будущий склеп. Не хватало ещё, чтобы ко мне вдирались такие вот горе-искатели и надругивались над... Кхгм...

«На тех снимках с джесеротипа была вовсе не я! Неужели кто-то думает, что я на такое способна?»

О, кстати о снимках – предлагаю совместную фотосессию, путешественники Суслангера.

Что-то жарковато. Не охладиться ли нам в реке? Кто за – поднимите любую конечность, можно даже не свою. 
Так, я понял, некромантовский юмор понимают не все. 
Пошли купаться. 
Алиса, не быкуй, свои фобии нужно преодолевать! Ты же взрослая девоч... девуш... женщ... ты уже взрослая!

Ну что ж, побежали к Хоттабычу, он то точно будет знать куда вас всех подевать и пристроить. 

Ну, бывайте. А я пойду, у меня дела. Отдохнули от жары и будет.
Нужно ещё вернуться к своему бар... орку. Всем спасибо, было весело!

Так-так, что тут у нас назревает? Шоу? Хм, ну давай, Ярость, жги!

Что началось! Все орки, словно по незримой команде, начали стягиваться к трону Ярости. 
У меня было чувство, что меня кто-то решил оглушить – картинка помутилась и стало немного дурно... Но это не было сторонним влиянием, я бы сразу его ощутил, не будь я собою.
Наваждение ушло... И вот, начинается «шоу» от Ярости – всё становится четче, а голос орчихи звучит всё громче и яснее.
Орчиха читает речь, кстати, очень вдохновенно, курсы что ли какие проходила?
А потом, не поверите, Ярость в порыве эмоций вскакивает на трон! Ух! 

Эффектность добавляет незаметно подошедшая Береника – я теперь понял, почему орки стали подходить к трону Ярости. Ну Береника! Видимо, все остальные фокусы тоже ее рук дело. А сама же стоит, как ни в чем не бывало, невинное дитя прям таки.

Не удивлюсь, если и речь она Ярости и остальным чуточку подсказала – лёгким проникновением в мозг, и это вовсе не трепанация, хех!

Да, эффект чуда прям очень ловко создан! Браво! 
Ноооо, чудо держится до тех пор... Пока мимо не пробегает какой-то заблудивший орк... В костюме бабочки монарха… Мда...

О, Череп, похоже у тебя уже появились фанаты! 
Попросила сфотографироваться. Хех, ну что ж, Череп, терпи!

Видели бы вы, как он пытается сохранить серьезное лицо перед лицом поклонника, ой, умора, хахаха!

Придумал! Хехе, буду коллекционировать фотографии существ в различных костюмах и ситуациях.
А что, я и так это делаю. Где-то тут был коллекционер один, надо у него проконсультироваться. 

Ну что ж, вроде бы с орками я завершил. Вроде бы... 

Осталось дождаться что там Алиса эта нарасследует. Та еще плутовка. Ну поглядим.

В следующей части – десять способов как свести с ума орков.
(шутка) 

До новых встреч!

К следующей части

Широкая спина, обтянутая рваной кольчугой с короткими рукавами, покачивалась в нескольких шагах впереди. Мужчина, держащий в руках большой топор, шагал чуть вразвалку, уверенно, словно хозяин. Хотя был всего лишь чужаком, разбойником, пришедшим убивать. Алёна кралась позади, крепко сжимая в руке отцовский нож. Не самое лучшее оружие для маленькой девочки, собравшейся убить большого взрослого мужчину, но ничего лучше не нашлось. Не брать же деревянный меч?

– Какая прелесть! Как тебя зовут, малышка? И да, не отдашь мне свой ножик? Нехорошо будет, если порежешься.

Мягкий, вкрадчивый голос. Алёна замерла, как мышка, оказавшаяся в чистом поле и увидевшая тень совы, бесшумно скользящей в воздушных потоках.

«Надо было проверить лодку! С чего ты взяла, что их только трое? Дура ты, Алёна! Круглая дура!»

Девочка развернулась, не опуская нож. Говорящий был невысоким худощавым мужчиной, одетым в лёгкую, расстёгнутую на груди, белую рубаху и широкие штаны. Типичный жиголо, каких можно во множестве встретить в любом городе, беззаботный прожигатель жизни. Вот только синие глаза излучали смертельный холод, а никак не желание расслабиться и отдохнуть.

«Так закончится моя жизнь? Здесь, в этой глуши? А как скучно всё начиналось…»

Тремя неделями ранее

Алёна смотрела на удаляющийся корабль. Она провела на борту «Милости небес» всего дней десять, поэтому он не успел стать для неё родным. А вот человек, что стоял на корме и махал ей рукой был тем единственным, кого девочка могла назвать близким. Единственным из живых.

– Понимаешь, кроха, купцы – очень суеверные люди, – говорил ей Андрей перед тем, как расстаться. – Я бы оставил тебя, но... Некоторые люди из команды тебя боятся.

– Меня? – удивлённо спросила Алёна.

– Ага. Ты ведь вроде как единственная выжила в деревне, смекаешь? Это вроде как плохая примета. А купцы, они...

– Верят в приметы, — хмуро закончила девочка.

– Ага. В общем, я оставлю тебя у своего друга. Он присмотрит за тобой, пока я не вернусь.

– Сколько?

– Чего? А, сколько времени? Месяцок всего. Контракт закончится – я сразу вернусь, ага. Больше не буду наниматься в охрану. Куплю домик, хозяйство заведём.

Алёна вздохнула. Снова мечты о мирной, тихой жизни. Андрей быстро сообразил, что сморозил глупость, и перевёл разговор на другую тему.

– Он хороший. Тебе у него понравится, вот увидишь!

Алёна вздохнула, отворачиваясь от уходящего судна. Фигуры Андрея уже нельзя различить, а стоять просто так и лить слёзы – это для маленьких девочек. Себя таковой, разумеется, Алёна не считала. Знакомый Андрея стоял рядом. Высокий, широкий, пузатый мужик с окладистой бородой. При взгляде на него в памяти всплывал образ Коваля. Мёртвого Коваля. Подавив страх, Алёна посмотрела в лицо мужчины и спросила:

– Где я буду жить?

Усеянное оспинами круглое лицо, красный нос картошкой, голубые глаза под густыми бровями и блестящая на солнце лысина – именно таким и должен быть деревенский священник. Кем, собственно, Прохор и являлся. Жил он на крохотном куске суши, парящем в пустоте рядом с Кватохом. Не отдельный аллод, а просто камень, разместившийся на расстоянии получасового плавания на астральном шлюпе. Достаточный, чтобы на нём нашли себе место церковь, избушка, похожая на игрушечную своими крохотными размерами, хлев с хозяйственными постройками, да небольшой огород, где священник выращивал овощи для собственного пропитания. Идеальное место для отшельника, жаждущего уединения. Место, где Алёне придётся провести целый месяц. Хорошо хоть, не придётся выслушивать чужое сочувствие и ловить на себе жалобные взгляды. Отшельник не выказывал особой радости от общества маленькой девочки и не пытался лезть в душу.

– В домике. Кровать у меня одна, поэтому я переберусь в храм. Пойдём, я всё покажу.

Не дожидаясь ответа, священник повернулся и зашагал широкими шагами. Алёне пришлось следовать за ним. Раздражение подобным безразличным поведением колыхнулось в душе, но девочка поспешила подавить его. Не стоило начинать знакомство со ссоры. Андрей назвал толстяка другом, значит, стоит попробовать ужиться с ним. Всего месяц, это же не так много.

Так Алёна словно бы снова вернулась в то тихое, мирное, патриархальное прошлое, от которого совсем недавно мечтала сбежать. Огород с зеленью, две козы, противные до невозможности, десяток кур. В хозяйстве Прохора имелась даже корова. В первый день, увидев всё это «великолепие», Алёна напряглась, готовая дать отпор в намерении священника пристроить её к ведению хозяйства. Но ничего подобного не произошло. Ознакомив её со своими небольшими владениями, священник завершил показ следующими словами:

– Ты можешь делать, что хочешь, но постарайся не слишком шуметь. Я предпочитаю тишину. И не заходи в комнату за алтарём. Туда разрешён доступ только служителям Церкви, да ещё тем, кто проходит крещение. Договорились?

Алёна молча кивнула. Запертая комната нисколько не возбудила любопытства. В былые времена она наверняка попыталась бы хоть одним глазком заглянуть туда, но теперь подобные детские забавы перестали быть ей интересными. А вот тот факт, что Прохор не собирался заставлять её отрабатывать проживание и пропитание, несколько насторожил.

«Забыл сказать, наверное. Завтра разбудит спозаранку, точно.»

Поэтому после скромного ужина девочка поспешила лечь спать. Тяготы путешествия, вкупе с избытком новых впечатлений изрядно поистрепали выносливость. Требовалось много времени, чтобы вернуться к прежней форме. Кровать священника, которую он уступил Алёне, была большой, на ней можно было спать даже поперёк, но довольно жёсткой. Будь на месте девочки какая-нибудь городская жительница, она бы проворочалась полночи, вздыхая о мягких перинах, но Алёна привыкла спать на подобных лежанках, поэтому уснула практически сразу, как голова коснулась подушки.

Ночью пришли кошмары. Пробуждаясь всякий раз в поту, с бешено стучащим сердцем, Алёна долго ещё лежала, глядя в потолок и пытаясь успокоиться. Время лечит, говорили ей окружающие. Пока эта житейская мудрость никак не желала оправдываться. Кошмары не становились слабее, как и страх перед тем, что стояло за ними. Только под утро девочке удалось забыться неглубоким сном, больше похожим на дремоту, лишённую сновидений, но давшим столь необходимый отдых.

Окончательно проснулась Алёна поздно, солнце уже высоко стояло над горизонтом, и его назойливые лучи вовсю струились через окно, отражались от стен и били в глаза. Повалявшись несколько минут, девочка встала, оделась и прошлёпала босыми ногами из спальни в комнату. На грубо сколоченном столе стоял кувшин с парным молоком и краюха хлеба. Поразмыслив, Алёна поняла, что всё это предназначено ей. Отказываться смысла не было, поэтому она залезла на высокий табурет и немедленно приступила к трапезе.

Насытившись, Алёна вышла на улицу. Стоял великолепный летний денёк – жаркое солнышко, щебетание птиц, жужжание шмелей. Посмотрев по сторонам, она заметила склонившегося над грядками священника. Прохор обернулся, нашёл глазами девочку, кивнул и вернулся к работе. Ни одного слова о том, что надо ему помочь или сделать ещё что-то.

Пожав плечами, Алёна направилась прочь со двора. Ещё вчера она заметила небольшой сосновый бор на пригорке с северной стороны. Хорошее место, чтобы заняться тренировками. Если толстяк не собирается загружать её работой, то уж тратить свободное время на ничегонеделание не стоит. Подыскав подходящую палку, Алёна встала в стойку, восстанавливая в памяти наставления Андрея.

Если воин и думал, что спасённая девочка забудет об обещании научить сражаться, то сильно ошибался. Алёна принялась осаждать его уже на второй день, едва проснувшись и перекусив. Ветеран пытался было отшутиться, но увидев разгорающееся бешенство в глазах крохи, поспешил выполнить своё обещание. Вручив деревянную палку, долженствующую изображать меч, Андрей принялся за объяснения:

– Обычные люди считают, что мечник должен иметь очень сильные руки. В этом есть доля истины. В долгой битве без сильных мышц не обойтись. Однако, для настоящего бойца более важным являются ноги.

Алёна нахмурилась, пытаясь понять слова ветерана. Не сумев ничего придумать, она помотала головой и спросила:

– Почему ноги?

– Потому что сила удара идёт именно от них. Вкладывая в удар вес всего тела, ты добьёшься большего, чем действуя только руками. А чтобы сделать это, надо научиться правильно ходить…

Алена расставила ноги, слегка согнув колени. За несколько дней ветерану не удалось научить малышку многому, но даже того, что она запомнила, хватит не на одну неделю тренировок. Так, поднять меч перед собой. Теперь шаг вперёд, следя за плавностью движения, равновесием. Замах, удар по горизонтали, поворот, поднять меч для блока, шаг, поворот…

Прохор с усталым вздохом выпрямился, потирая поясницу. Прищурившись, он устремил взгляд к девочке, что упражнялась с палкой в руках. Понаблюдав за гостьей минуту, священник вздохнул и снова склонился над грядками.

Так потянулись первые дни пребывания Алёны в крохотной вотчине священника без прихода. Девочка оказалась полностью предоставлена сама себе. Прохор делал все дела сам, без всякой помощи. Священник хранил молчание, работал, молился, подолгу сидел на скамье, глядя на Астрал. Говорил Прохор редко, только зовя девочку на обед и ужин. Такая ситуация радовала девочку, поскольку позволяла полностью сосредоточиться на тренировках.

Впрочем, с ними дела обстояли не очень хорошо. И дело заключалось в том, что за те несколько дней, что Андрей учил её, он не успел дать полноценный комплекс упражнений и объяснить движения. А если добавить к этому тот факт, что вместо полноценного учебного меча у Алёны имелась только грубая палка, то становилось понятна крайне невысокая польза этих упражнений.

Тем не менее, девочка не собиралась сдаваться. Всякий раз, когда усталость заставляла её опускать руки, или в голове появлялись сомнения в целесообразности того, что она делает, Алёна стискивала зубы, воскрешая в памяти лицо отца. Ещё живого, с улыбкой протягивающего ей нож, чтобы она разрезала яблоко. Этот улыбающийся, полный покоя и понимания лик сменялся злобной маской мертвеца, что сжимал ей горло ледяными руками. Она убила своего отца, пусть уже мёртвого, но убила! Горечь, смешанная с ненавистью к тому железному монстру, что командовал пиратами, воспламеняла кровь, заставляя снова и снова повторять показанные старым ветераном приёмы.

За четыре дня выстроилось некое подобие режима дня. Алёна просыпалась с первыми лучами, завтракала, после чего отправлялась на тренировку. К обеду усталость становилась настолько сильной, что продолжать было невозможно. Поэтому после дневного приёма пищи она позволяла себе пару часов отдыха. Она посвящала это время присмотром за пасущейся скотиной. Особого смысла в этом не было – и корова, и козы прекрасно хрустели травой без всякого контроля. Но даже формальное исполнение обязанностей пастуха приносило желанное облегчение как телу, так и духу. Что ни говори, а в глубине сознания Алёна ощущала себя «нахлебницей», которая была обузой для священника.

На пятый день случилось неожиданное событие. Когда Прохор принялся вытаскивать круглые головки сыра из погреба и складывать их рядом с причалом, девочка заподозрила неладное. Отложив на время упражнения, она вышла на край островка и посмотрела по сторонам. Вскоре ей удалось заметить крохотный парус, направляющийся прямо к ним.

«Гости? Кому понадобилось приезжать к этому бородачу? И зачем сыр?»

Проснувшееся любопытство оказалось удовлетворено уже через полчаса. Едва заметный парус превратился в одноместную лодку, которой умело управляла молодая девушка с толстой косой, лежащей на груди. Она приветливо помахала священнику, уже ждущему её на причале. Алёна, наблюдавшая за приближением гостьи из-за деревьев, едва подавила в себе желание убежать и спрятаться. Никакой угрозы не было, но вот необходимость общаться с чужими людьми почему-то вызвала сильное отторжение. Пришлось напомнить себе о том, что она уже давно не маленькая девочка. И бегать от опасностей больше не будет. Никогда не будет.

Девушка ловко подвела лодку к причалу, бросив поджидающему Прохору канат, которым тот подтянул судёнышко и привязал к деревянному столбу. К этому времени незнакомка уже выбралась на сушу и весело рассмеявшись, заговорила с хозяином островка. Из-за дальности Алёна слов не слышала, но вот разглядеть гостью смогла во всех деталях.

Девушке было лет восемнадцать. Пышнотелая, высокая, круглолицая – просто кровь с молоком, как в народе говорят. Русые волосы заплетены в косу, яркие голубые глаза лучатся весельем, немного курносый нос, усыпанный конопушками, румяные щёки – настоящая красавица. Легкий сарафан, расшитый орнаментом, только подчёркивает её молодость и красоту. Алёна тут же представила себя на фоне незнакомки. Маленькая, худая, в потрёпанных штанах и рубахе, пошитых из грубой парусины (больше на корабле никакого подходящего материала не нашлось), короткие неровно остриженные волосы – гадкий утёнок, да и только. Стыд, жалость к себе, зависть – всё смешалось в жуткий коктейль. Не в силах справиться с переживаниями, девочка отвернулась и быстро ушла прочь.

«Ну и пусть себе ходит красавицей! Я тоже вырасту и стану красивой! И платье у меня будет яркое, красное! И вообще!»

Мысли о собственной внешности и её несоответствии общепринятым стандартам оказались непривычными и чрезвычайно прилипчивыми. От них никак не удавалось избавиться. Так и сидела Алёна, прокручивая горестные мысли и начисто забыв о мести. Пусть и на некоторое время. Печальные размышления оказались грубо прерваны обращёнными к ней словами:

– Тебя зовут Алёна? Я сначала подумала, что ты мальчик. Не слишком подходящий наряд у тебя, а? Меня, кстати, Матрёной зовут. Приятно познакомиться!

Оказалось, незнакомка уже закончила свои разговоры со священником и теперь стояла рядом, с улыбкой глядя на неё и протягивая руку. Алёна снова увидела себя со стороны. Какой же жалкой и нелепой она, наверное, выглядела в глазах окружающих! Слёзы уже готовы были брызнуть из глаз, но тут воспоминание о прошлом пробилось на поверхность. Жалость к себе немедленно сменилась ненавистью. Пламя полыхнуло в зрачках, отчего улыбку видевшей это Матрёны сдуло во мгновение ока. Девушка даже отступила на шаг, явно испуганная реакцией на свои слова.

– Прости, я не хотела... Тебе и правда стоило бы... Знаешь, я могу привезти тебе несколько платьев в следующий раз.

Голос Матрёны дрожал, она всё никак не могла совладать с собственным страхом. Алёна ощутила укол вины, что окрысилась на человека, который ей ничего не сделал. Но признавать собственную вину не позволяла гордость. Девочка не придумала ничего лучше, чем буркнуть в ответ:

– Не нужны мне платья. Лучше штаны и рубаху. В них тренироваться удобнее.

Матрёна неуверенно улыбнулась. Она по-прежнему чувствовала себя не в своей тарелке. Странная гостья Прохора пугала и одновременно с этим вызывала любопытство.

– Что за тренировки?

– Я собираюсь стать воином! Как только Андрей вернётся, он меня научит. А пока мне нужно готовиться, выполнять упражнения. Чтобы стать сильнее!

Улыбка дрогнула и поплыла, но Матрёна постаралась удержать её.

– Значит, будешь сражаться против... других людей? Это... Это... Интересно. А где твой меч?

Вопрос застал Алёну врасплох. Она подняла с земли свою палку и показала Матрёне. Та улыбнулась шире.

– Не слишком похоже.

Затем, поняв, что слова прозвучали излишне обидно, поспешила исправиться:

– У меня есть отличная идея! Я попрошу своих братьев! Кто-нибудь из них сделает деревянный меч, больше похожий на настоящий!

Мысль о том, что у неё появится настоящий учебный меч (ну, почти настоящий), тут же прогнала все негативные переживания и мысли. На лице Алёны появилась неуверенная улыбка.

– Ты правда привезёшь мне меч?

– Конечно! Если тебе это нужно.

– Нужно! Очень нужно! А когда ты вернёшься?

Матрёна окончательно пришла в себя. Пусть девчонка и была странной, но за этой «ершистостью» и неприятием пряталась живая наивная детская душа. Матрёна была старшей в семье и уже пообвыкла общаться с младшими. Эта Алёна была просто немного непохожа в своих пристрастиях на деревенских детей и только.

– Через неделю. Дождёшься?

– Обязательно!

Следующая неделя не была похожа на предыдущую. Алёна продолжала тренировки, но теперь часто отвлекалась, поглядывая на материк, в надежде увидеть крохотный парус. Она понимала, что Матрёна вряд ли приплывёт к ней раньше, но жажда заполучить в руки учебный меч была непреодолима. И только усиливалась с каждым днём. Общение с Прохором тоже претерпело некоторые изменения. Их молчаливое сосуществование разбавляли короткие беседы во время совместных обедов и ужинов. Раньше Алёна ела в одиночестве, но после появления в её жизни Матрёны в ней снова проснулось желание общаться и видеть рядом живого человека.

Следующее посещение состоялось не через неделю, а через десять дней. За эти «лишние» дни Алёна успела возненавидеть, простить, снова возненавидеть, разочароваться и снова простить Матрёну. И когда очередной взгляд в Астрал зацепился за парус, Алёна тут же отбросила тренировки, бегом помчавшись к причалу.

– Матрёна плывёт? – послышался за спиной голос священника.

– Да. Задержалась она в этот раз. Обещала раньше вернуться!

– И правда. Обычно Матрёна держит слово. Возможно, случилось чего. Пойду за сыром.

Оставшаяся стоять девочка и не подумала предложить помощь. Все её чувства находились там, с приближающейся лодкой, где к ней плыла мечта. Минуты тянулись тягучим мёдом, приторно-сладким и перебивающим все остальные вкусы. Поэтому не было ничего удивительного в том, что Алёна с радостной улыбкой встретила Матрёну, едва та сошла с лодки.

– Привет, малышка. Ждёшь меня? Держи, вот твои гостинцы. Где отец Прохор? Мне нужно поговорить с ним.

Все эти слова вылетели так быстро из уст девушки, что Алёна не успела и рта раскрыть. Чувствуя некоторое разочарование, обиду, она, тем не менее, постаралась ответить спокойно:

– Ушёл в погреб, за сыром.

– Ага. Понятно. Извини, мне нужно срочно с ним поговорить.

Матрёна оставила девочку с перевязанным бечёвкой свёртком на причале, едва ли не бегом умчавшись к священнику, который уже показался из дверей с очередными головками сыра. Увидев девушку, толстяк нахмурился, явно не понимая поведения гостьи. Та же подбежала вплотную и что-то горячо принялась втолковывать Прохору. Тот хмурился, время от времени кивая. Алёна стояла слишком далеко, чтобы слышать слова. Да и не слишком хотелось, если честно. Обида на то, что Матрёна не стала разговаривать с ней, быстро ушла. А вот желание открыть свёрток стало нестерпимым. Девочка поспешила на своё место для тренировок, прямо на ходу развязывая бечёвку.

Одежда полетела в сторону. Эта обновка вполне может подождать, а вот другой гостинец… Едва увидев вырезанный из дерева меч, Алёна тут же в него влюбилась. Кем бы ни были братья Матрёны, но они явно постарались, выполняя её просьбу. Рукоять, гарда, лезвие выглядели почти как настоящие. Девочка взяла оружие, взмахнула и ощутила прилив радости. Баланс, конечно, не соответствовал настоящему боевому клинку, но всё же был намного лучше, чем та корявая палка, которая служила её предыдущие две недели.

Опьянённая обновкой, Алёна принялась за выполнение техник. Её движения стали более чёткими, удары, которые раньше получались нелепыми и корявыми, обрели акцент и точность. Алёна размахивала мечом, перемещаясь по своей площадке для тренировок, не замечая усталости, не обращая внимания на утекающее время.

– Значит, вы не поможете, святой отец? – прорвался через концентрацию голос Матрёны.

Звучал он тихо, что объяснялось значительным расстоянием. Тем не менее, услышав просьбу о помощи, Алёна остановилась и прислушалась. Только сейчас до неё дошло, что и само состояние девушки, и эта просьба сейчас могут быть делом не обычным, а скорее наоборот, чем-то из ряда вон.

– Не могу, дочь моя. Я оставил мирские дела. Только молитвами да благословлением могу ответить на твою просьбу.

Голос Прохора звучал гулко и отчётливо. В который уже раз Алёна удивилась, насколько подходил он для священника, чьей работой было ежедневное общение с паствой.

– Благословления недостаточно! Нам нужна ваша помощь! Ваша лично!

В голове Алёны всплыло облачко недоумения. Каким образом этот мирный пузатый священник может помочь Матрёне? И почему она с таким надрывом просит его об этом? Словно отказ означает что-то очень плохое?

«Прохор – милый человек. Почему он не соглашается? О чём просит его Матрёна?»

Почему-то ни одной стоящей идеи в голову не приходило. Алёна задумалась на секунду, стоит ли подойти и спросить, но отбросила данную мысль. Не её это дело. Если бы Матрёна хотела, она сама сказала бы. Девочка перевела дыхание и продолжила свои занятия.

Первые три дня у неё сохранялось прекрасное настроение. Удары и шаги получались всё лучше, движения становились автоматическими. Но постепенно эйфория отступала. Алёна, делавшая только первые шаги по пути воина, подходила к той мысли, которую рано или поздно осознаёт любой человек, стремящийся стать профессионалом. Заключается она в том, что без наставника, без советов и указаний опытного человека достичь настоящих высот просто невозможно.

Несмотря на юный возраст, Алёна почувствовала, что дошла до предела своих самостоятельных занятий. Её движения стали лучше, но в них оставались шероховатости и ошибки, которых она не могла заметить, не способная взглянуть на себя со стороны. Ей требовался наставник. Даже не так – он был ей жизненно необходим! Пламя ненависти, заставлявшее её пытаться снова и снова овладеть искусством боя, уже не в силах было преодолеть нараставшее отчаяние. Алёна принялась считать дни до возвращения Андрея. Взрослый и опытный воин наверняка подскажет и поможет. Надо только дождаться!

С момента последнего посещения Матрёны прошло дня три, когда с материка прибыла почта. Принесла её сова с белоснежным оперением, мягко скользнувшая над деревьями и опустившаяся на лавку рядом с избушкой. Обнаружившая птицу Алёна не рискнула приближаться к ней, а просто позвала Прохора. Тот с тихим ворчанием оторвался от наведения чистоты в церкви, вышел на воздух, а спустя минуту снял с лапки совы свёрнутое в трубочку послание. Девочку разбирало любопытство, но она не спешила задавать вопросы. В последние дни их взаимоотношения достигли значительного прогресса, так что священник и сам всё расскажет. Наверное.

Прохор медленно читал строчки послания. С каждой следующей выражение лица его становилось всё более хмурым и мрачным. Дочитав до конца, священник тяжело вздохнул и искоса посмотрел на Алёну. Сердце девочки забилось чаще. Она внутренним чутьём догадалась, что сообщение как-то связано с ней и, что самое страшное, новости в нём крайне неприятные. Прохор не спешил начинать. Будь Алёна более взрослой и опытной, она наверняка заметила бы душевные переживания, которые терзали священника, пытавшегося подобрать нужные слова, смягчить дурные вести. Но она была маленькой девочкой, поэтому поспешила подтолкнуть мучающегося мужчину:

– Что там? Кто пишет?

– Купец Феодосий послал весточку.

Алёна нахмурилась. Имя ей ничего не говорило. Священник снова замолчал, а любопытство уже становилось нестерпимым.

– И что? Кто он такой?

Прохор вздохнул.

– Он пишет, что видел «Милость небес».

«Видел? Что плохого в том, что он видел корабль? Что-то с Андреем?»

Сердце замерло, во рту внезапно пересохло. Догадка, мелькнувшая в глубинах сознания, не спешила всплывать на поверхность. Алёна с детской непосредственностью боялась облечь страшную правду в слова, словно это могло сделать сбывшееся несбывшимся.

– Судно потерпело крушение в шторме. Феодосий пишет, что никого не было найдено среди обломков.

Алёна скривилась, слёзы вскипели в глазах. Срывающимся голосом она спросила:

– А Андрей? Он же обещал мне вернуться! Обещал!

Прохор снова вздохнул и просто пожал плечами, не находя слов.

– Так нечестно! Он обещал вернуться! Обещал!

Алёна вскочила и убежала прочь. Слёзы лились из глаз безостановочным потоком, в груди появилась нестерпимая боль, которую хотелось вырвать и выбросить прочь. Добежав до сосен, Алёна упала на траву и разрыдалась в голос. Вся копившаяся в душе печаль по родным, по деревне, которую она тщательно прятала, вырвалась наружу. Гибель Андрея стала той самой последней каплей, что обрушила выстроенную плотину воли.

Только поздней ночью поток слёз иссяк. Навалившаяся слабость не дала Алёне даже встать. Она так и уснула на улице, прямо там, где плакала. Сон оказался крепким и оздоравливающим. Алёна не слышала, как подошёл Прохор, как взял её на руки и унёс в дом. Беспробудный сон овладел детским организмом, не подготовленным для таких потрясений.

Утро не принесло облегчения. Как только Алёна открыла глаза, воспоминания о вчерашнем дне тут же обрушились на неё. В глазах защипало, но девочка поспешила стиснуть зубы. Жизнь снова обошлась с ней несправедливо. Но и что с того?

«Сама справлюсь! Если Андрей погиб, значит, буду искать другого учителя. Надо только выбраться отсюда. Матрёна… Да, попрошусь с ней, как только она приедет! Доберусь до города, а там пойду в армию!»

О том, как будет выглядеть просьба взять малолетнюю кроху в число солдат со стороны, Алёна не подумала. В её мечтах таким мелочам не было места. Поднявшись с кровати, девочка внезапно осознала, что не помнит, как пришла в дом. Пара секунд ушла на то, чтобы осознать, что это священник побеспокоился о ней, укрыв от ночной прохлады. Хороша бы она была, простудившись после ночи на голой земле! Выйдя на улицу, она увидела Прохора, сидящего на лавке и вырезающего что-то из дерева. Алёна пробурчала благодарность и собиралась пройти мимо.

– Постой, дочь моя.

Слова священника стали полной неожиданностью. Девочка оторопело уставилась на бородача. Прохор же, прокашлявшись, продолжил:

– Негоже такой крохе с мечом упражняться. Тебе надобно о семье думать, о детях…

Недоумение продержалось ровно секунду. Стоило священнику заговорить о семье, как всё вытеснила тёмная ярость, накрывшая Алёну с головой. Не успев даже подумать, она выпалила прямо в лицо Прохору:

– Моя семья мертва! Их всех убили! Я осталась одна! И я отомщу! Я найду этого железного человека и заставлю его заплатить за всё! Я убью всех! Всех пиратов! Убью! Убью! Убью!!!

– Постой… – попытался урезонить её священник.

Но Алёна не собиралась слушать. Замотав головой, она просто убежала прочь. Не слишком далеко, в силу крохотных размеров парящего в смертельной пустоте кусочка суши, но всё же достаточно, чтобы почувствовать себя в одиночестве. Сев на землю, Алёна уставилась в Астрал, не замечая на этот раз его красот. Её душа снова вернулась в родную деревню, заново переживая кошмар, от которого не было спасения. Слёз уже не осталось, все выплакала прошлой ночью. Горечь и ненависть смешивались в ней, не ослабевая, не давая покоя.

«Сама всё сделаю! Улечу с Матрёной и найду учителя! Стану великим воином, найду пиратов и убью их всех!»

Мысли кружились каруселью, круг за кругом. Алёна сидела, не замечая, как проходит время. Когда настала пора обедать, священник хотел было позвать девочку, но та даже не услышала обращённых к ней слов. Вздохнув, святой отец отступился, вернувшись в дом. Взрослый, повидавший многое в своей жизни мужчина не знал, как ему поступить. Он был простым человеком и не мог залечить такие глубокие душевные раны. Только помощь святых могла что-то изменить. Поэтому и отправился Прохор в храм, чтобы вознести слова молитвы в надежде, что высшие силы услышат его и помогут.

Тренировки Алёны стали более истовыми. Когда оцепенение спало, бурлящая внутри ненависть нашла выход в них. Сила её была настолько велика, что временами девочка просто беспорядочно размахивала мечом, рубя по стволу засохшей сосны, которая служила ей манекеном. Щепки разлетались, с губ срывались бессвязные яростные звуки. Только крайняя степень усталости, когда пальцы просто отказывались держать оружие, останавливали Алёну. Тогда она падала на траву, проваливаясь в беспамятство. Просыпаясь, она снова бралась за тренировки.

Матрёна прибыла на день раньше. В редкие моменты просветления, когда ненависть немного отступала, Алёна смотрела в сторону материка. Увидев приближающийся парус, девочка впервые за последние дни сменила гнев на милость. Впереди замаячила свобода, возможность изменить судьбу. Алёна кинулась к причалу, но почти сразу остановилась. За первым парусом она заметила ещё один.

«Вторая лодка? Кто в ней? Друзья или…»

Почему-то второе предположение показалось девочке более вероятным. Она поспешила уйти с причала, укрывшись среди сосен. Осторожность не помешает. Если прибудут друзья, то можно будет быстро встретить их.

Лодка Матрёны стукнулась о причал. Девушка выскочила из неё, даже не удосужившись пришвартовать. Просто побежала прямо к храму, где на крыльце уже стоял Прохор. Хмурое лицо священника, как и испуганные глаза Матрёны уже подсказали, что дела плохи.

– Святой отец! Они гонятся за мной! Разбойники! Они напали на деревню, сожгли дом старосты! Спасите меня!

Матрёна умоляюще сложила ладони на груди. Слёзы текли по щекам девушки, выдавая нешуточное волнение. Прохор кивнул в ответ и пробасил:

– Укройся в храме.

Затем, повысив голос, прокричал:

– Алёна! Иди сюда, надо спрятаться!

«Спрятаться? Это шутка такая? Где тут можно спрятаться? Да и не собираюсь я! Я убью всех!»

Ненависть нашла новый объект, превращаясь в ярость и наполняя мышцы силой. Алёна осталась на месте, продумывая план предстоящей схватки. Рассчитывать на Прохора не приходилось. Если на лодке вооружённые разбойники, то физической силы священника не хватит. Нет, придётся разбираться самой, не надеясь ни на кого. Вот только не нападать в лоб, а зайти со спины. Андрей говорил о том, что в настоящей схватке не бывает подлостей или недозволенных приёмов.

– Только одно в бою имеет значение – кто останется стоять на ногах, а кто – нет. Ожидай от противника любой подлости или подвоха. И сама будь готова пойти на хитрость. Честный бой – сказка для глупых птенцов. В жизни такого не бывает. По крайней мере, мне не встречалось.

Так говорил Андрей. И Алёна приняла эти слова за истину.

Она нашла укрытие и принялась ждать. Напасть со спины и разобраться со всеми по очереди. Главное – убить первого, чтобы разжиться настоящим оружием. Пока же рука девочки сжимала уже послуживший ей верой и правдой отцовский нож.
Второй шлюп, причаливший к их островку, был больше и вместительнее. На берег сошло трое. Двое – с копьями, а третий – с большим топором. Последний выглядел массивным и неуклюжим. Силы наверняка с избытком, а вот ловкости и подвижности – здесь Алёна превосходила разбойника. Именно его девочка и выбрала своей первой целью. Дождавшись, пока чужаки пройдут мимо, она выскользнула из своего укрытия и, бесшумно ступая босыми ногами, принялась красться к замыкающему отряд громиле.

– В церкви они. Я видел, как краля туда убежала. Думает, святые покровители помогут ей, – с грубым смешком громко произнёс один из разбойников.

– Ага. Подпалим церкву, сама выскочит, как миленькая! – поддержал его товарищ.

Алёна уже почти добралась до бандита с топором, когда услышала за спиной слова, разрушившие все её планы по уничтожению чужаков…

Ноги сами приняли стойку. С ошибками, но для наблюдателя со стороны она несла совершенно очевидную информацию – сдаваться Алёна не собирается. Нахмуренный взгляд исподлобья и выставленный перед собой нож только подтверждали это.

Увидевший это разбойник расхохотался. Запрокинув голову, он смеялся громко и откровенно, нимало не испугавшись.

– Что такое, Красавчик? – пробасил тот бандит, которого Алёна собиралась заколоть в спину.

– Всё в порядке. Разберитесь со священником, с малышкой я поговорю один. Она просто боится. Правда же? Отдай мне нож, и тогда я ничего тебе не сделаю. Обещаю.

Ложь. Неприкрытая и не слишком хорошая. Только вконец отчаявшийся человек мог бы поверить пустому обещанию. Алёна таковой не являлась. Тем не менее, нож девочка опустила, и даже шагнула вперёд. Разбойник довольно кивнул, двинувшись навстречу. Протягивая руку, он снова заговорил:

– Очень хорошо. Будь хорошей девочкой и…

Заставить напряжённые мышцы не дрожать невероятно сложно. Алёне понадобились все силы, чтобы разыграть перед противником беспомощность и растерянность. Когда же разбойник оказался на близком расстоянии, она немедленно перешла в атаку. Поднырнув под вытянутую руку, Алёна пырнула разбойника в живот, держа рукоять ножа обеими руками и вложив в удар весь свой вес. Раздался громкий скрежет, лезвие вошло в живот по самую рукоять. Девочка подняла глаза вверх. Лицо разбойника исказилось от боли и непонимания.

– Как… Как это…? У меня же…

Бледность разлилась по лицу, глаза закатились. Обмякнув, разбойник повалился навзничь. Алёна едва успела вытащить нож и отскочить в сторону. Развернувшись, она увидела в нескольких шагах замерших в изумлении разбойников. Никто из них не мог поверить в случившееся. Малолетняя девчонка расправилась с их предводителем! И сейчас стояла с окровавленным ножом, угрожая уже им!

– Вот же тварь! Ты убила Красавчика! – выкрикнул правый разбойник с копьём. – Я тебя на кусочки порежу!

Алёна отбросила все посторонние мысли. Никаких хитростей. Ей придётся драться лицом к лицу. И даже меч подобрать не успела. Снова в руках только нож. Что ж, если так получилось, значит, будет убивать их ножом. Ненависть поднялась из глубин, разжигая ярость. Багровый свет полыхнул в зрачках, на лезвии заплясали едва видимые в дневном свете языки пламени. Разгневанный копьеносец не успел привести свои слова в действие, дверь храма с грохотом открылась и на пороге появился святой отец. Алёна, увидевшая его, открыла рот от удивления. Такого зрелища она совершенно точно не ожидала. Её противник притормозил, нахмурившись, но затем обернулся. Его увиденное тоже повергло в шок.

– Какого демона? – протянул он в растерянности.

Отец Прохор стоял на крыльце. Тучное тело покрывала сияющая на солнце кольчуга, голову закрывал островерхий шлем, а правая рука крепко сжимала рукоять длинного меча. От образа безобидного священника не осталось абсолютно ничего. Перед разбойниками и Алёной стоял грозный воин.

– Узрите же силу Света, нечестивцы! – прогремел Прохор.

О маленькой девочке все тут же забыли. Троица разбойников направилась к вооружившемуся священнику, закономерно посчитав его более опасной угрозой. Он спустился с крыльца и встал в боевую стойку, подняв меч перед собой. Глаза Прохора вспыхнули, в глубине зрачков появилось еле заметное сияние. Копейщики, переглянувшись, напали на священника одновременно. Стальные жала устремились к цели, намереваясь поразить незащищённые кольчугой ноги. Идея была хороша – обездвижить противника, а после разобраться с ним без особых проблем.

Прохор легко ушёл от одного копья, а второе отбил мечом. Шагнув вплотную к одному из бандитов, он ударил того одетым в латную перчатку кулаком. Треск ломающихся костей услышала даже Алёна. Разбойник отлетел на три метра и рухнул на землю без движения. Второй копейщик, увидевший такую прыть со стороны безобидного, как ожидалось, священника, отступил на шаг. Он не испугался, а просто дождался пока подойдёт приятель с топором. Вдвоём они зашли на Прохора с разных сторон.

Наверняка они намеревались атаковать со спины, заставляя пожилого служителя церкви вертеться, терять концентрацию и, в конце-концов, погибнуть. Однако, Прохор не собирался отдавать противнику инициативу. Он постоял секунду, глядя за манёврами противников, а затем без всякого предупреждения ринулся на громилу с топором. Тот был опытным воином, и застать его врасплох не получилось, но вот копейщик на какое-то мгновение оказался слишком выключен из схватки. Разбойник ударил топором сверху вниз, резко и мощно, словно колол дрова. Священник сместился чуть в сторону, пропуская лезвие рядом, и сам рубанул в ответ. Меч попал по плечу, разрубив кольчугу, одетую под куртку и оставив глубокую рану. Разбойник вскрикнул, выпуская топор и отступая на шаг. Будь он один, следующей атакой священник расправился бы с ним. Но второй чужак уже сокращал дистанцию, намереваясь ударить в спину.

Прохор снова сместился в сторону, разворачиваясь и поднимая клинок. Будь святой отец моложе, он успел бы отразить атаку копьём, но годы сыграли злую шутку. Острое жало нашло свою цель, попав точно в левый бок, прямо под поднятую руку. Кольчуга не спасала от такого прямого удара. Алёна, видевшая это, вскрикнула, поднимая руку ко рту. Ошеломлённая обликом Прохора, а затем восхищённая его быстрой расправой с одним из врагов, сейчас она замерла от ужаса. В голове мелькнула картинка падающего замертво священника.

Острие копья не дошло до тела буквально на палец. Невидимая броня вспыхнула волнами света, разошедшимися по телу от места удара. Прохор усмехнулся, махнув клинком. Оторопевший от неожиданности разбойник не успел даже понять, что случилось. Слетевшая с плеч голова покатилась по земле. На ней так и застыло выражение крайнего удивления. Прохор остановился. По его телу пробегали ясно различимые всполохи света. Священник нахмурился, прошептал что-то и напрягся. Свет стал ярче на миг, а затем пропал. Прохор поморщился от боли, коснувшись ладонью левого бока. Но это проявление слабости тут же ушло. Священник шагнул к раненому разбойнику. Тот попытался было защититься, но Прохор быстро разобрался с ним, пронзив мечом сердце.

– Сходи в храм, позови Матрёну.

Голос священника звучал ровно и спокойно. Наверное, это спокойствие и встряхнуло Алёну, пребывавшую в некотором шоке от случившегося. Она кивнула и бегом бросилась в церковь. Влетев внутрь, девочка словно врезалась в стену. Ей и раньше приходилось бывать в храме. В родной деревне была церковь, побольше этой. Они всей семьёй ходили туда по воскресеньям. Запах ладана и свечей, негромкое пение священника, иконы, глядящие на неё со стен – это оставило несколько гнетущее впечатление. Алёна никогда не понимала, зачем вообще нужны эти походы.

Храм Прохора был и похож, и одновременно непохож на ту церковь. Здесь, как и там, имелись иконы, алтарь, свечи, но на этом сходство заканчивалось. Если в деревенском храме иконы принадлежали разным святым, то здесь с расписных ликов смотрели воины. Они тоже были святыми, но вовсе не мирными монахами, проповедующими слово Света. Эти иконы изображали грозных витязей. Их взгляды опалили жгучим пламенем душу маленькой девочки. Она замерла, не в силах и пальцем шевельнуть.

– Что случилось, Алёна? Где святой отец?

Матрёна привстала из-за алтаря, за которым пряталась. Девочка помотала головой, отгоняя наваждение и произнесла:

– Всё кончилось. Он зовёт тебя.

Матрёна не сразу поверила словам, но всё же вышла наружу. К этому времени Прохор уже успел убрать тела. Только пятна крови напоминали о развернувшейся совсем недавно смертельной схватке.

– Садись на свою лодку, Матрёна. Я возьму вторую. Алёна, остаёшься за старшую. Присмотри за скотиной и ложись спать. Вернусь поздно, может, завтра утром.

Так и стала десятилетняя девочка полноправной хозяйкой, пусть и на несколько часов. Она даже не возразила, когда священник обозначил ей обязанности. Слишком сильным был шок, слишком многое следовало обдумать. Управиться со скотиной и приготовить нехитрый ужин – всё это заняло пару часов. Перекусив, девочка отправилась на край островка. Как всегда, думалось ей лучше, глядя на переливы опасной пустоты Астрала. А подумать было над чем.

Во-первых, Прохор оказался совсем не таким, как она себе представляла. За маской тихого, стремящегося к уединению священника скрывался могучий и яростный воин.

Во-вторых, приёмы и техника были ей абсолютно незнакомы. Эта броня из света, клинок, легко разрубающий любые преграды – это казалось каким-то чудом.

В-третьих, несмотря на то, что приёмы святого отца были ей неизвестны, Алёна чувствовала в каждом его движении, взмахе меча, шаге нечто родственное. Какая-то часть её внутреннего естества отзывалась на них.

Уснуть девочка не смогла. Так и просидела, перебирая в памяти детали схватки, подбирая слова для предстоящей беседы. У неё даже получилось сложить весьма приличную речь, на её взгляд, разумеется. Но жизнь снова показала дурной нрав. Наступившее утро принесло новые проблемы. Живности не объяснишь, что хозяин загулял, им нужен уход немедленно и сразу. Пришлось скрепя сердце вставать и отправляться в хлев. Выпустив корову и коз пастись, Алёна принялась чистить стойла. Она уже заканчивала, когда услышала шаги снаружи. Сердце упало в пятки, она резко повернулась, сжимая рукоять вил. Не лучшее оружие, если подумать.

В дверях стоял Прохор. Бородач выглядел усталым и… бледным. Постояв пару секунд, он молча кивнул и направился в дом. Алёна быстро закончила уборку и пошла следом. Войдя в избу, она обнаружила священника сидящим за столом, без рубахи. Странной кривой иглой он пытался зашить себе рану на плече. Получалось у него неважно. Неожиданно для себя, девочка произнесла:

– Давай помогу.

Прохор посмотрел на неё усталым и каким-то пустым взглядом. После чего протянул иглу.

– Умеешь?

– Нет. Но я быстро учусь.

Последнее утверждение вовсе не было хвастовством. Алёна действительно споро разобралась с процессом и наложила неплохой шов. Закончив, девочка задала вопрос, который мучил её последние часы:

– Ты научишь меня…?

Слова застряли в горле. Алёна так и не смогла закончить подготовленную речь. Голова стала пустой и звенящей. Правда, договаривать и не требовалось. Прохор и без объяснений знал, чего хочет эта странная девочка, оставленная старым другом.

– Мне нужно поспать.

Алёна обиженно сжала губы. Однако, спорить не стала. У неё впереди много времени. Если священник не хочет отвечать сейчас, значит, ответит завтра. Или послезавтра. Она добьётся своего. Тем более, ей и самой сон не помешает.

Прохор проснулся через пять часов. У пожилого возраста было одно преимущество – он мало спал. Усталость и боль от ран будут преследовать его ещё не одну неделю, но к этому священник был готов. С кряхтением поднявшись с постели, он опустил ноги на пол. Взгляд пробежал по комнате и наткнулся на свернувшуюся клубком на лавке Алёну. Девочка мирно спала, посапывая. Во сне её обычно напряжённое лицо расслабилось, на нём даже появилась слабая улыбка. Впервые за все дни малышке снился хороший сон. Прохор покачал головой. Он вышел на улицу. Вечерняя прохлада приятно освежала кожу, проясняя мысли. Мужчина тяжёлыми шагами направился в церковь.

Храм встретил темнотой. Достав огниво, Прохор зажигал свечи, бормоча молитвы святым и Покровителям. Привычный ритуал в этот раз проходил по-другому. Мысли то и дело сворачивали к вопросу Алёны. Священник отбрасывал их, пытаясь сосредоточиться на службе.

Многие годы Прохор был воином Света. Сражался на войне, сражался с демонами, да с кем только не сводила его судьба. Пролитой им кровью можно было бы заполнить океан. Ему следовало сгинуть, погибнуть безвозвратно ещё молодым, но он выжил. Выжил и… устал убивать. Прославленного героя отпустили не сразу, но в конце-концов уступили упрямому нраву. Прохор вернулся в мир, но быстро понял, что среди обывателей с их мелочными проблемами и заботами ему места нет. Помотавшись по городам и весям, он нашёл этот крохотный островок, выстроил церковь и дом своими руками. После чего посвятил свою жизнь служению высшим силам. Четыре года успокоили душу, лица убитых им людей поблекли, перестав терзать его по ночам. Прохор уже поверил в то, что обрёл покой. И тут эта девчушка. Почему Андрей привёз её именно сюда? Почему появились эти разбойники? Чем он так провинился?

– Чего вы хотите от меня? Разве я не служил вам верой и правдой? Зачем вы испытываете меня?

Вопросы, вопросы. Прохор молился и снова терзал себя вопросами. Изнуряя душу и тело, священник пытался обрести истину. Лики святых следили за ним, их глаза укоризненно смотрели на него, не давая остановиться. Пока, наконец, истина не открылась ему во всей своей простоте и ясности.

Алёна пробудилась ото сна. Первые лучи утреннего солнца пробивались в окно, намекая, что пора вставать. Девочка потянулась, повернула голову и наткнулась на встречный взгляд священника. Он сидел за столом и смотрел на неё. Взгляд Прохора был непривычным, тяжёлым, испытующим, вызывал непонятные мурашки под кожей. Алёна села, не отводя глаз. Игра в гляделки продолжалась почти минуту. Затем Прохор еле заметно улыбнулся в бороду и произнёс:

– Я буду учить тебя. Только не обещаю, что тебе это понравится…

Тем вечером он вернулся домой полностью опустошённый, с трудом держась на ногах. Мысли путались, а сознание отказывалось признавать себя трезвым, всё сильнее затуманивая рассудок и лишая несчастного, как ему казалось, писателя всякой возможности сопротивляться. Голова раскалывалась, словно неумелый кудесник решил сшить своей острой иглой остатки ещё работоспособных участков мозга, желая сохранить в беспамятстве последние крупицы здравого смысла. Но что-то пошло не так... Всё всегда идёт не так. Не так, как нам хотелось бы. 

И теперь он тонул в своих воспоминаниях, захлебывался ими, забыв о часах и минутах, забыв обо всём на свете. Его вновь тянуло на дно океана под названием «память», с головой накрывало волной цунами. И когда Прошлое протянула к нему руки и трепетно заключила в свои железные объятия, почти лишающие кислорода и забирающие последние жизненные силы, хадаганец позволил себе сдаться. 

Он сделал глубокий вдох и устало закрыл глаза; пред его взором вновь возник образ молодой девушки, смотревшей на него с неприкрытой жалостью, состраданием, будто бы желавшей разделить сию тяжёлую участь, соединить судьбы, дабы переболеть скорбь вместе.

И когда не осталось сил даже думать, госпожа Время остановила для него секундную стрелку. Темнота незаметно быстро накрыла его своей подвенечной шалью, утащила за собой в Тартарары.

***

– Я лишь хочу Вам помочь. – твёрдо заявила кареглазая, преграждая путь к выходу

– Мне не нужна Ваша... – стараясь не сорваться на крик, медленно проговорил хадаганец, но его бесцеремонно прервали. 

– Нужна! – уверенно заявила она, подаваясь вперёд, как бы бросая вызов собеседнику. – Нельзя оставлять человека в одиночестве.

– Я не одинок, – злостно огрызнулся писатель, особой интонацией выделяя отрицательную частицу. Его мозг кипел, терпение достигло своей крайней точки, и теперь он был готов задушить эту надоедливую девчонку собственными руками. 

– Нет, одиноки! – выкрикнула хадаганка, с грохотом ударяя книгой по столу, совсем не понимая, какой опасности сейчас подвергает собственное существование. 

– Оставьте меня в покое! – буквально прорычал взбешенный . – Вы мне никто! Не трогайте меня! Мои проблемы – это мои проблемы! Мои! Понимаете? 

– Выслушайте меня хотя бы раз, – возмутилась рыжеволосая, больше напоминающая сейчас огненную бестию, – Вы всё время убегаете от проблем, от собственных мыслей, Вы являетесь ко мне в общежитие, беспокоя чужой сон, в нетрезвом состоянии, кричите на меня, унижаете и оскорбляете! Почему, – девушка инстинктивно подалась вперед грудью, повышая голос и устремляя на писателя гневный взгляд своих потемневших от ярости глаз, – Вы лезете в мою жизнь?! Будь у меня муж, он бы давно выгнал Вас, если б только знал, что Вы себе позволяете! 

– Так валите да хоть к Нихазу и всем его прихвостням, я не желаю Вас больше видеть! – громом молний раздалось заявление, ставшее последней каплей, решающей весь исход разговора. 

Хадаганец резко двинулся к двери, собираясь грубо отстранить взбесившую его особу в сторону любыми способами, но та лишь устремилась ему навстречу, гневно сверкая глазами. И когда они оказались в предельной близости, а прерывистое дыхание обоих достигло слуха, молодая хадаганка внезапно сделала рывок вперёд и толкнула его к стене прихожей с неимоверной силой, отчего хадаганец тихо охнул перед тем как потерять сознание. Она никогда не думала о том, что обладает магией. 

И Судьба выронила из рук бокал вина в сие же мгновение, и ярко-алое пятно неспешно расползлось по кружевной белой скатерти невинного семейного счастья. Словно кровь покрыла чистый хрусталь души, и тогда уже стало понятно, что стереть сей след уже никому не по силам, ни ей, ни ему... 

Очаровательные черты приняли виноватое выражение, после чего обрушили нещадный шквал эмоций на обладательницу глаз цвета молочного шоколада с медовыми крупицами. Буквально за несколько секунд на её лице промелькнули страх, смущение и потерянность, быстро перешедшая в панику. Взгляд заметался по комнате, будто бы в поисках необходимого спасения, вещи, за которую можно было бы зацепиться, чтобы хоть как-то успокоить своё возбужденное сознание, утихомирить с неистовой силой бьющееся сердце, уравнять сбившееся дыхание. 

Он тихо простонал и с трудом разлепил глаза, медленно приходя в себя. Хадаганка тут же напустила на себя серьёзный вид, смыв с лица всякую тень сожаления или сочувствия. В её голове мелькнула мысль, что лучше бы он отключился насовсем, только тогда было бы непонятно, куда девать тело, но с этой проблемой она бы и то разбиралась куда с большим удовольствием, чем с нынешней. 

– Уходите, – наконец вымолвила она настолько строго, насколько смогла, но голос всё равно предательски дрогнул, а глаза увлажнились. Сделав глубокий вдох, давшийся ей с трудом, рыжеволосая ещё раз попросила, уже более настойчиво, чем в прошлый раз, чётко выговаривая все буквы. – Я попрошу Вас удалиться. Больше никогда не появляйтесь на пороге моего жилища. Да и на пороге моей жизни тоже, будьте уж добры, никогда не появляться. 

Обиженно хлопнула входная дверь. И хадаганец не спеша направился к лестничной клетке, уже плохо соображая, что делает и куда собирается идти в столь лютый зимний вечер без куртки иль пальто, оставив верхнюю часть своего гардероба в тёплой квартире с бежевыми обоями в прихожей. Он медленно спускался вниз, с трудом переставляя ноги, а из квартиры в это время всё ещё доносить слабые, едва различимые всхлипы и душераздирающий в своей тишине плач. 

***

Хадаганец слабо вздохнул, хотя это больше напоминало стон, стон горечи и разочарования. Ему вспомнились мягкие рыжие кудри и на какой-то момент показалось, что он вновь ощутил этот мягкий, нежный аромат карамели. Но это было лишь видение. И стоило ему открыть глаза, как мир вновь приобрёл свои печальные серые краски, а стрелка часов возобновила путь по лёгкому толчку Времени.

Слабый свет от торшерной лампы, такой, которая была в абсолютно каждом доме, создавал особую атмосферу тишины и спокойствия, оставляя большую часть пространства в тени или приглушённых красках. Лишь тёмные контуры кресла и сидящий в нём хадаганский угрюмый силуэт, откинувшийся на спинку да запрокинувший голову, особо чётко выделялись на фоне общего серого интерьера. Мёртвую, как призраки Колыбели, тишину нарушали лишь секундные стрелки часов, отбивая свой извечный, но за века ещё не надоевший сарнаутцам ритм, отсчитывающий минуты твоей жизни, возможно, последние. 

Взгляд неполноценного, как его когда-то называла до сих пор самая любимая во всём Сарнауте хадаганка, слуги Империи не спеша блуждал по квартире, скользя по уже давно знакомым очертаниям мебели, пока не наткнулся на окно. В этот момент будто что-то щёлкнуло в сознании уставшего романтика, и он, сам плохо осознавая причину своих действий, вдруг встал и направился к входной двери, по пути накидывая на плечи чёрное пальто, в кармане которого лежал потрепанный жизнью серенький с голубыми начертанными на нём рунами камень телепортации. Раздался характерный скрип, и уже через несколько минут хадаганец, громко хлопнув входной дверью – писателю посчастливилось жить в одном из лучших районов Незебграда, его дом, то есть тот дом, где ему была выделена квартира, был пускай и не в ближайших рядах у центра, но в пешей доступности, и чтобы дойти до главных, так сказать, достопримечательностей, ему требовалось от силы минут десять или пятнадцать, – вышел на крыльцо парадной, полной грудью вдыхая промерзлый ноябрьский воздух. В лицо тут же ударил слабый поток холодного ветра, отрезвляя сознание брюнета, возвращая его в реальный мир.

Тяжело вздохнув, хадаганец устало покачнулся на носках чёрных лакированных ботинок, и устремил взгляд на небо чьи краски уже сгущались, погружая весь окружающий мир в успокаивающую глаз практически нихазовскую тьму. И сердце вновь неприятно кольнуло, а Прошлое, слабо улыбнувшись, легонько коснулась мужского плеча своей почти невесомой ладонью и буквально выдохнула лишь несколько слов:

– Первый снег... 

В воздухе стройными балеринами в белых пачках кружились снежинки в своём таинственном танце. Они исчезали, растворяясь во тьме, не долетая до выложенного плиткой покрытия, умирая по пути к конечной цели своего существования.

Писатель нервно передёрнул плечами и запустил руку в карман в поисках золотых монет – нужно было найти телефонный аппарат. На весь Незебград их было совсем немного, но хадаганец точно знал в лицо одного из владельцев личной копии такой чудо-машины. Сейчас ему необходимо было сделать звонок. И позвонить он мог только одному человеку. Несколько золотых монет опустились в специальное отверстие и весело зазвенели, проваливаясь в желудок металлического механизма – не даром же Империя славится отменными механиками. Пальцы набрали выученный наизусть ещё давно номер и приложили бледно-голубоватую телефонную трубку к уху. 

На той стороне провода раздались протяжные гудки, оповещающие о подходящем вызове, потом послышался какой-то треск, шорох и шелест, и уже буквально через несколько секунд на другом конце провода раздался сонный мужской голос, явно недовольный тем, что его потревожили в столь поздний для него час. 

– И в чём же причина твоего внезапного внимания к моей скромной персоне, позволь поинтересоваться? – раздражительно осведомился собеседник, борясь с желанием тут же повесить трубку. Он знал, кто ему звонит, понимал это. Учитывая время и неожиданность звонка, едва ли это мог бы быть кто-то другой... 

– Мне нужна твоя помощь, – с трудом выдавливая из себя слова, искренне стараясь не язвить и не допустить лишней резкости в голосе, проговорил писатель, испытывая не менее сильное желание отключиться и больше никогда даже не набирать прекрасно знакомый ему номер; стереть его из списка телефонных адресатов да и из своей собственной памяти, желательно, тоже. 

– Да неужели? 

________________

Если тебе когда-нибудь понадобится совет, у тебя всегда есть возможность позвонить человеку и попросить его помощи.
Но кому звонить? – спросишь ты.
Тебе уже известно его имя. Это тот, о ком ты подумал в первую очередь, задавшись этим вопросом.

Он больше не объявлялся. Ни на следующий день, ни через неделю. А она ждала его каждый вечер, ходила взад-вперёд перед дверями столовой, где всегда слышался звон моющейся посуды: тарелок да вилок. Она даже несколько раз заходила внутрь, но там никого не было. То есть люди, конечно, были. Они наблюдались там почти всегда: с момента открытия заведения практически до самого же его закрытия. Но всё это были не те люди, не тот человек. Средства, насколько приемлемыми бы ни были там цены, не позволяли проводить всё время в помещении. Всем была известна хадаганка, весь рабочий персонал, так сказать, знал её в лицо; и повариха часто косо смотрела на посетительницу, уже который раз заказывающую у них один стакан компота или киселя и просиживающую такие дни в заведении до самого закрытия. Тем временем уже начинало холодать, а из юной головы всё не выходил тот разговор и та случайная встреча.

Товарищи уже давно прекратили попытки отвлечь подругу от постоянных мыслей о недорассказанной малоизвестным писателем с сомнительной партийной репутацией истории. Как они уверяли девушку, этот хадаганец просто обычный человек, так и не добившийся признания в обществе из-за своей душевной бедности. Другими словами, переживать по его поводу просто бессмысленно, он простой неудачник, из жалости почитаемый в узком кругу людей, не разбирающихся в правильной литературе, чьему влиянию и подверглась их подруга. Быть может, оно именно так и было. Но стоило лишний раз вспомнить потерянный, смущенный образ писателя, и сердце девушки горестно сжималось, причиняя боль. Слова, те слова, что он сказал. Они, с одной стороны, казалось, были о счастливых моментах его жизни, ведь рассказывали о том времени, когда его искренность ещё не поглотили разочарование и отчуждённость... Да, это было именно так. Когда-то он был с самим собой и окружающими искренним, а не натянуто-наигранным, как сейчас. Но юная хадаганка явно ощущала, что это не было и просто не могло быть концом всей истории, которую он, самолично же начав, прервал, в чём тоже читалась эта странная искусственность. Он был словно непроработанный, лишённый логики действий книжный персонаж. Что-то случилось, что-то произошло и вконец изменило его мировоззрение, убило в нём веру в чистоту людских помыслов и непорочность мыслей. Что-то заставило его искать правду в чужой степи, где он теперь так уныло и невзрачно чахнет, увядает подобно цветку.

Она пыталась его найти рядом с издательством, обычно издававшим его книги. Обычно... Раньше. Последнее время ни одна из его книг так и не попадала в библиотеки или на книжные стеллажи букинистических магазинов. Но в отдел по книгопечатанию её, конечно же, так и не пустили, даже не дали поговорить с заведующей, пренебрежительно поинтересовавшись, кем же она является, что решилась прийти. Его адрес и почту так и не удалось найти, да и что бы девушка тогда ему смогла написать? Попросить о встрече, чтобы там каким-то чудом вынудить писателя рассказать всю историю, хотя он явно дал понять, что не желает больше об этом разговаривать, столь резко исчезнув, скрывшись той ночью в темноте улиц? Да, вероятно, он и вообще не планировал даже начинать её рассказывать. Просто... Так получилось. А значит, спрашивать такое не вариант, да и связаться всё-таки никак не представлялось возможным.

Хадаганку всё чаще стали замечать сидящую в полном одиночестве, перелистывающую страницы какой-то на вид обветшалой книги в когда-то яркой тканевой карминовой обложке, будто бы романа. Она часто гуляла по ночному Незебграду, слушая карканье городского голодного воронья и как жужжат насекомые в парке Победы, в надежде случайно встретить хадаганца, но чудо никак не хотело происходить. Таким образом прошёл почти целый месяц...

— Ты последнее время стала какой-то уж чересчур печальной, — подметила уборщица библиотеки, усердно пытаясь оттереть тряпкой чёрную, продолговатую полосу, оставленную чьей-то туфлей. От усердия болотного оттенка лицо пожилой орчихи покраснело, а на лбу выступила испарина.

— Просто задумалась, — отмахнулась молодая хадаганка, вставая со своего места с целью помочь бедной старушке, что всю жизнь провела в этих невзрачных стенах среди стеллажей полных книг, среди цветов которых явно преобладали алый и его же сочетание с золотым.

— Слишком часто думать — вредно, — с умным видом пожившей жизнь изрекла уборщица, с благодарностью взирая на библиотекаршу, берущую в руки мокрую, а оттого довольно тяжёлую швабру.

— Уж с этим я как-нибудь сама разберусь, а Вас семья, наверное, уже заждалась, — слабо улыбнувшись, произнесла хадаганка и пояснила в ответ на удивлённый тёмный взгляд своей советницы. — Я здесь всё приберу, не волнуйтесь. У меня здесь ещё дела остались, нужно разобрать кое-какие бумаги.

— Труженица прям какая... — недовольно проворчала старая орчиха, с трудом разгибаясь, отчего у неё начинало ломить всё непропорционально крупное тело, но предложение всё-таки приняла и, оставив на полу всё ту же половую тряпку с намертво въевшимся в ламинат пятном, подхватив сумку да накинув на плечи старое потёртое пальто, доставшееся ей, вероятно, ещё от её бабушки, если, конечно, не от бабушки её бабушки, направилась к выходу. Лишь на пороге она обернулась, в последний раз взглянула на задумчивую хадаганку с потерянной ясностью глаз, печально покачала головой, бормоча что-то себе под нос, и вышла, так ни слова внятно и не сказав на прощание.

На это библиотекарша лишь пожала плечами, будто бы спрашивая саму себя, в чём же причина сих вздохов со стороны окружающих, и принялась за уборку. Пыль сама себя не вытрет, стулья сами себя не перевернут, книги не уберутся на книжные полки, а чёрный след на полу явно просто так не исчезнет по одной лишь женской, пусть даже и очаровательной, прихоти.

Хадаганку успокаивала работа в библиотеке. Она любила книги, запах свежей печатной краски; могла часами ходить меж стеллажей, рассматривая корочки, перечитывая названия, шелестя страницами в мёртвой, убаюкивающей сознание тишине большого и зачастую пустынного, но не пустого зала.

Оглядевшись, обладательница медовых глаз горестно вздохнула, в читательском зале уже никого не было, его наполняли лишь коробки, огромные коробки, забитые новыми книгами, которые как раз ей и нужно было разобрать за сегодняшний остаток вечера. Достать, оформить, найти место - весь механизм работает по кругу, и это облегчает работу. Ведь монотонная работа позволяет занять голову чем-то другим, не относящимся напрямую к занятию. Она позволяет мысленно отдохнуть.

В последнее время книги уже не вызывали былой восторг, хадаганка больше не увлекалась каждой взятой в руки книгой, не перечитывала по нескольку раз впервые увиденный роман. У неё на это попросту не было времени. Чем же тогда она занималась? Увы, когда в голове слишком много мыслей, тебе зачастую перестаёт казаться, что каждый увиденный тобой букварь стоит того, чтобы его прочесть. Здесь скорее возникают мысли уже о написании собственного произведения, ведь теперь и тебе есть о чём поведать миру, чем поделиться с малознакомыми людьми, оставить после себя хоть какой-то след в искусстве. Но что есть искусство в период расцвета Империи? Не простое ли это торжество идеологии и возвышение новых устоев и традиций?

Пребывая в таких размышлениях и даже всерьёз задумавшись о выпуске собственной книги, которую, правда, ещё только предстояло написать, да и едва ли её произведение бы приняли в печать, и расставляя по полкам новые, сияющие где глянцевыми, где тканевыми, а где и даже кожаными обложками, среднего качества книги, девушка совсем не заметила, как в библиотеку кто-то зашёл.

— Здравствуйте, — девичьи плечи вздрогнули от внезапно разрезавшего тишину приветствия. — Могу я получить «Аммровские странствия» на срок до двух недель?

— Извините, — голос предательски дрогнул, — мы уже закрыты, – пробормотала хадаганка и тут же резко развернулась лицом к посетителю, борясь с желанием поверить в то, что её догадки окажутся истиной.

— Ты? — чёрные брови приподнялись в удивлении, хотя выражение лица и не поменялось. Взгляд скользнул по прикреплённому на груди бейджику и вновь вернулся к напуганному лицу обладательницы медовых глаз.

— Неужели... Это Вы?.. — медленно произнесла она, слова давались с трудом. Поверить в то, что перед ней вновь возникла фигура хадаганца с чёрными, как смоль, волосами и редкой проседью, было трудно. Ведь никто не ожидал подобного расклада. Ни девушка, ни писатель... Даже сама Судьба поперхнулась чаем, краем глаза заметив незапланированно встретившихся романиста и библиотекаршу, из чьих рук на пол с грохотом повалилась стопка новеньких блестящих книг, которые теперь придётся опять аккуратно собирать и проверять, не помялись ли случайно от такого падения корешки или страницы.

Такого поворота сюжета не должно было произойти, это была чистого рода случайность, предсказать которую не смогла бы даже сама госпожа Время.

Они стояли молча, опустив руки, с бледными лицами, что сейчас были так похожи, с отразившемся на них удивлением. Ведь таких совпадений не бывает в реальности. Должно быть, это просто какая-то ошибка...

Хадаганка слегка покачнулась, но, ухватившись за край стола, всё-таки удержалась на ногах. Её губы искривились в слабом подобии улыбки, руки пробивала мелкая дрожь. Всё это напоминало какой-то театр, фарс, такой же наигранный, как и идеологизм в книгах хадаганца, но в который так же сильно ему самому хотелось верить.

— Я думала, что никогда Вас больше не увижу... — едва слышно пролепетала библиотекарша, опускаясь в старое затёртое кресло, но не отрывая взгляда широко распахнутых глаз от писателя.

— Признаться, я тоже на это надеялся... — последовал ответ, и всё опять погрузилось в тишину, но уже не столь мёртвую, сколько спокойную, убаюкивающую, дарящую тепло и уют. Согревающую сердце...

__________________

Дорогой, запомни одну простую истину, пусть хотя одна она будет настоящей в сравнении со всем тем, что ты понапридумывал себе. Если тебе в жизни дважды случайно встретился один и тот же человек, это просто случайность, а никакой не дар Тенсеса, как утверждают некоторые отпетые романтики. Пойми это и тебе станет легче жить.

Любовь

Михей вздохнул и спросил у висящего близ него разноцветного дракончика:

— Опять оплата за воздух? Мы платили в прошлом месяце.

Дракончик закатил фиолетовые глаза и, утерев сизый нос короткой лапкой, пояснил:

— Это авансовый платеж. Вы же планируете жить дальше?

— Жить? С такими пошлинами? - проворчал Михей, но приложил свою монограмму к кристаллу на шее дракончика.

— Прекрасно. — дыхнул жаром крылатый сборщик пошлин. От него несло тяжелым пивным духом — Желаете посетить лавку редкостей?

— Нет.

— Желаете займ?

— Знаете, что… Летите-ка вы к пиву…

Дракончик обиженно хмыкнул и, тяжело взмахивая крыльями, улетел. Михей посмотрел на жену. Она сидели на краю аллода и беззаботно болтала босыми ногами. Лучник подошел и сел рядом, свесив ноги в розовую бездну астрала.

— Сколько на этот раз? — спросила она грустно.

— Порядочно.

Они замолчали, разглядывая переливающуюся всполохами бездну под ногами.

— Мне вчера привиделся необычный сон — сказала она — странная звезда упала яркой вспышкой прямо за домом. Когда я пошла отыскать ее, вдруг увидела в траве младенца. Голубоглазого. Улыбающегося. Он был так похож на тебя. Я сразу подумала — это знак нам. Нужно счастье в дом. Дети ведь счастье, милый?

— Конечно, — согласился Михей и взглянул на любимую — я очень хочу, чтобы у нас был малыш. Ты прекраснее всех женщин. Но я должен довести дело до конца. Смотри!

Михей расстегнул один из подсумков и достал астральную карту.

— Я не зря учил джунский язык. Осталось два сектора. Если я найду Ижицу, мы больше никогда не будем платить. Ни за землю. Ни за воду. Ни за воздух. Ни за мысли. Ни за что! Понимаешь! Небо идей будет нашим навсегда. Наше чадо вырастет на воле.
-Не говори!.. Не говори! - закричала вдруг Лия. Она смотрела куда-то мимо Михея. Лучник прихватил кинжал и полуобернулся. Навстречу страху.

Ничего. Только темный взор, почти невидимый на фоне тьмы.
С противным холодком внизу живота Михей ощутил этот жутковатый взгляд. Серые стальные льдинки глаз буравили мозг. Обман? Ложь? Провокация?
Воздуха!!! Дайте вздохнуть!!!

Лучник не знал, сколько он простоял ледяной статуей. Не помнил он, когда холодные оковы перестали держать его. Он чувствовал, что в его изможденное тело медленно возвращается жизнь. Кровь тугими толчками растекается по жилам. Дыхание судорожно расправляет легкие. А мозг вновь стремится найти выход.
Загремел засов. Тяжелая дверь камеры распахнулась. Тяжело ступая, к пленнику подошел рыхлый хадаганец с глазами-льдинками.

— Повторяю. У меня только один вопрос — где дневник?

— Не знаю. — мрачно сказал Михей.

— Неправильный ответ. Будем искать правильный.

Ментальная волна накрыла лигийца. Обрывки образов, в которых смешались окна родного дома на домашнем аллоде, улыбка жены, тихий закат, отраженный в глади озера и огненные глаза колдуна, внимательно и бесстрастно следящие за жертвой.
Казалось, череп готов был взорваться и Михей не выдержал. Закричал от боли.

— Где? — приблизившись к нему, повторил вопрос хадаганец.

— Подожди, Ургах.

Только сейчас Михей увидел темную фигуру эльфа, отделившуюся от стены.
Айринец. Худощавый. Утопающий в изящных кружевах.

— Значит, тебе знаком джунский язык? И тебе известно про Ижицу. Ну парень...Попал, так попал. Наверное, ты думаешь, что твои руки скручены, а мозг ищет выход? Ну? Ответь?

«Они в моих мыслях. Не думай о доме. Не думай о ней» — приказал себе Михей и крикнул из последних сил:

— Небо станет нашим! А ты сдохнешь. Замрешь в пардоне, целуя сраку господина.

В глазах эльфа сверкнула ярость.

— Ургах!

Новый удар ментальной волны скрючил Михея. Было так больно, что лучник постарался увести внимание от этой пульсирующей агонии нервов.

«Бить Ужас из глубины нужно с группой надежных товарищей. Не скованных цепями. Да. Нужно освободиться. Опять? Нет. Я же был свободен. Что за чертовщина?»

Сознание ускользало в темноту. Порывами он что-то видел и не мог понять, где явь, а где морок, наведенный псиоником.
Подняв глаза, пленник увидел, что в помещении пусто. Видимо, его палачи пошли перекусить.

«Нужно освободиться» — подумал он. Но вдруг понял, что он все же не один. Лоурент стоял сбоку.

Старый лучник Михей почти не чувствовал рук. Они были скручены за спиной так, что неясно было, где пальцы, а где веревки. Он с бессильной ненавистью посмотрел на эльфийского колдуна. Худощавый, с утомленным выражением лица айринец не смотрел на пленника. Он рассуждал, ничуть не думая о каких-то там руках.

— Бабло давно победило зло. А вместе с ним любовь, ярость, отвагу.

Эльф неспешно, прихрамывая на левую ногу, прошелся по каменному полу тюремной камеры. Его шаги глухим эхом тонули в сумраке.

— Кому сейчас нужна воля? Там ветер и дождь. Нет теплых магазинов и красивых женщин. Зачем тебе воля, лучник?

Айринец прямо посмотрел на Михея. В его золотых глазах плясала плохо скрываемая злость.

— Как это у вас лукаво выходит — с трудом ворочая языком, сказал плененный — Оболгав людей и украв у них небо, вы искренне думаете, что им достанет комфортной жизни? И за это регулярно собираете дань со всех вассалов и колоний. Вы обычные паразиты и не…

Глыба льда выросла за секунды, и Михей застыл сверкающей снежной фигурой.

— Сможете сдержать стремления людей— закончил за обледеневшего лигийца айринец — Идиот! Жить надоело? Поразмысли пока.

Коротким взмахом руки он сотворил напротив Михея отполированную до зеркального отражения ледяную стену. Лучник увидел себя — избитого, заиндевевшего, жалкого. В стальных глазах отчаяние, смешанное со страхом. «Помоги, мне, защитник Хос — взмолился лигиец, чувствуя подступающий к жилам холод, — если я выживу, обязательно вернусь к ней.»

— Ургах, продолжай. — услышал Михей. 

Свирепая морда псионика появилась с другой стороны. Волной накатил морок.
Лия доверчиво взглянула ему в глаза. Он так любил ее.

— Звезда упала прямо за нашим домом, — сказала она.

И вдруг ее лицо стало рваться и уноситься обрывками губ, глаз, щек в бездну.
Михея выдернули в темный мир яви.
Ургах придвинулся к самому лицу и, воняя своими соплями, прорычал:

— Дневник!
— Да, крепкий орех — промулыкал Лоурент. — Сейчас мы его еще подморозим.

«Холод. Боже, как я ненавижу холод» — чуть не рыдая, думал Михей.

Лучник не знал, сколько он простоял ледяной статуей. Не помнил он, когда холодные оковы перестали держать его. Он чувствовал, что в его изможденное тело медленно возвращается жизнь. Кровь тугими толчками растекается по жилам. Дыхание судорожно расправляет легкие. А мозг вновь стремится найти выход.

Загремел засов. Тяжелая дверь камеры распахнулась. Тяжело ступая, к пленнику подошел рыхлый хадаганец с глазами-льдинками.
Ургах вонял, как и все орки.

Михей обреченно наблюдал за псиоником. Дородный, кряхтящий суставами хадаганец не походил на палача. Скорее напротив, добродушная улыбка, не сходящая с его уст, говорила о кротком нраве. Если бы не глаза. Две стальные льдинки.

— Где дневник? — холодно спросил орк.

В голове пронеслись странные образы: имперская лаборатория, орк-лейтенант, орущий на зазевавшегося гоблина. И снова. Дом. Аллод…

Лия влюбленно смотрит на Михея:

— Звездочка прочертила красивую дугу и упал за наш дом. Я пошла посмотреть.

Зеленая морда орка-псионика вылезла справа снизу.

— Дневник!!! Иначе она сдохнет.

Лия не обратила на морду никакого внимания. Она продолжала щебетать. Беззаботно и доверчиво.
Сердце замерло, когда Михей увидел три темные фигуры с обнаженными клинками. Они шли к его дому.

«Лия!!!» — пытался закричать Михей.

Но только услышал заикающийся смех псионика и хихиканье айринца.

«Это же ловушка. Обычная ловушка из воспоминаний.» — убеждал себя Михей. Но страх за любимую не давал сосредоточиться.
Михей с силой дернул руку из веревки и вдруг понял, что свободен. Веревок не было. Лии не было. Даже камеры не было. Он находился в капитанской каюте лигийского корабля. Через секунду стало ясно, почему морок пропал.

Лучник услышал, как в каюту, гремя сапогами, ворвался витязь в сияющих доспехах и громогласно объявил:

— Господин. Тут двоих наших бешеные гибби положили. Орки их боятся. Шаман в контроле. Школьник долго не продержится. Помогите.

— Идиот!!! — загремел маг.

Почувствовав свободу, Михей в одном прыжке сбил хадаганца. Не удержал свою ярость и, развернувшись, врезал добротным пинком ему под пятую точку.

Перекатился ближе к двери, увернувшись от подлого разряда Лоурента. Витязь, хэкнув, махнул палицей опять совсем близко.
Этот ветерок от чудовищного взмаха совсем отрезвил Михея.

Теперь им владела только холодная и расчетливая ярость.

Тут, в очередной раз взглянув на подругу уже менее тревожно, Ар заметил кое-что крайне странное: её волосы почернели до корней. Казалось, будто кто-то нарочно измазал их сажей, да так тщательно, что не осталось ни одного лазурного волоса. Здесь эльфу подумалось, что причиной этому может быть смена климата, ведь вся природа вокруг них так внезапно и кардинально изменилась.

— Вот мы и пришли... — наконец выдохнул бард, всё тело у него ломило. 

Они столько всего прошли, а теперь могли вернуться в привычный и относительно счастливый мир, словно ничего до этого и не случалось. Ар хрустнул пальцами: их слегка сводило, будто они затекли. После этого он вновь нагнулся к Лютне и, подхватив её, осторожно перелез крупные чёрные камни, образующие верхнюю часть колодца. Сделав глубокий вдох, он шагнул вперёд, и темнота вновь окутала его, как когда-то, когда он только пришёл сюда. Казалось бы, прошло столько времени, а на деле же – почти ничего. 

А темнота пахла сыростью и задушевной тоской, отчего-то так сильно сдавливающей сердце. 

***

Когда Ар очнулся, он лежал на мягкой молоденькой траве. Это он ощутил, даже ещё не открывая глаз, просто ладони ощутили ни с чем не сравнимое ощущение юной зелени, которая так и гнётся к самой земле, к самому чернозёму от легчайшего прикосновения. 

Глаза его были плотно закрыты, но эльф явно чувствовал тёплое прикосновение к ним солнечных лучей. На душе сразу стало спокойно и умиротворённо. Не хотелось вставать, вместо этого бард бы предпочёл простое и куда более приятное «поспать». Он вполне мог себе позволить провести тут ещё часок или два, валяясь на мягонькой травке и вздыхая полной грудью её сладковатый яркий аромат с примесями пряных цветочных запахов. 

Собравшись с силами, Ар всё же сел, утыкаясь лицом в колени, тяжело вздохнул и на выдохе вымолвил:

— Видимо, полёты между локациями всё же не совсем моё, — затем он наконец глаза и перевёл устало-умиротворённый взгляд на подругу. — Лют, ты как? 

Сначала ему показалось странной иллюзией отсутствие девушки, он завертел головой, тревожно окликая Лютню, но видно её нигде не было, да и ответа, впрочем, от неё не было тоже. 

— Какого Нихаза?.. — Ар нахмурился, сердце неприятно кольнуло, а голова тут же будто бы налилась свинцом, начало клонить в сон, тяжёлый и непробудный... 

Он так и не нашёл её. Хотя нет, можно сказать, что нашёл. Роясь в траве недалеко от колодца, эльф наткнулся на обугленный кусок деревяшки. 

Вернувшись к трактирщику, Ар отдал ему фляжку с добытой им с Лют водой, забрал награду и, попрощавшись, вышел на шумную и пыльную городскую улицу, полную вечно куда-то спешащих людей. Был жаркий и душный июньский день. Лениво светил, крутясь, большой солнечный диск. Пекло. Делать не хотелось ничего, но оставаться без дела в данной ситуации было ещё хуже – это побуждало думать... 

Ар двинулся в сторону аукциона. Шёл он медленно, угрюмо, понуро опустив голову, словно без всякого желания переставляя ноги. Обменяв горсть сияющих в прямых солнечных лучах лазурных кристаллов на мешок золотых монет, бард быстро пополнил свои запасы провианта и даже прикупил зелий на случай будущих странствий, в которые сейчас ему так хотелось отправиться...

Делать-то было нечего, да и говорить-то было не с кем. Немного поразмыслив, эльф всё же купил себе новую лютню.
Она была примерно такой же, как и Лют, деревянной, покрыто ровным, поблёскивающем на солнце, слоем краски с тонкими звучными струнами и очень лёгкая. Сделав привычное движение пальцами и услышав отзвук на него музыкального инструмента, Ар ощутил сильный прилив ностальгии... Звук был немного другой, он был менее чистый, менее звенящий, казался глубже и тяжелее, хотя простой сарнаутец, вероятно, даже не заметил бы этой незначительной разницы.

Однако играть дальше на лютне бард не стал. Во-первых, ему это было больше не нужно, чтобы зарабатывать себе на пропитание. Во-вторых, не было настроения. А что может быть для творческого человека хуже и опаснее апатии и отсутствия вдохновения? Правильно, ничего. 

Ар вышел за пределы Новограда, направляясь в Светолесье, его самую любимую локацию. Здесь всегда было тихо и спокойно, дружелюбно, умиротворённо. Здесь можно было побыть одному. А быть одному зачастую означает быть собой. Когда тебе больше не нужно ни от кого прятаться и скрывать слёзы. Когда можно просто быть, не думая о том, что об этом подумает кто-то другой. Одиночество – осознание самого себя и гармония с окружающим миром. Если человеку сложно понять себя, он не сможет понять мир и быть счастливым. А в вечной спешке никак нельзя сконцентрироваться на себе, своих интересах, мыслях, взглядах, вкусах. В окружении людей размышления всегда берут их в долю и считаются с их мнением, что искажает реальность и, как следствие, представляет действительность не в правильном свете. 

Найдя свою любимую поляну, на которой, как и всегда, пышно цвели крупные одинокие ярко-малиновые астры, бард плюхнулся на траву и откинулся на спину. Уши его тут же защекотала довольно высоко здесь растущая трава. Берёзы здесь чередовались с соснами, и потому создаваемая тень напоминала рваные лохмотья, местами разошедшиеся и уже более не скрывающие кожу, в данном случае — поляну. Ар, немного подумав, извлёк из своей новенькой, расшитой золотом и каменьями вместительной сумки пшеничную лепёшку и, отломив от неё кусочек, отправил его себе в рот. Вкус был насыщенный и свежий, а мякоть, казалось, будто таяла во рту. Давно он не пробовал такого вкусного хлеба... Сколько лет уже прошло с тех пор, как его мать кормила подобным? И не сосчитать, даже если очень и очень захотеть... 

Эльф закрыл глаза и расслабил всё тело, отчего тут же ощутил волной накатившую на него невыносимую усталость. Перед глазами проносился странный лесной пейзаж, небольшой городок, странное поющее дерево – источник жизни всего магического в мире, а ещё он видел девочку, маленькую такую, со светящимися нежно-голубыми волосами и серьёзно-смеющимися, добрыми золотистыми глазами.

Ар спал и видел сны. 

— Неужели? — чёрные брови приподнялись в изумлении, а в глазах мелькнул непонятный огонёк.

— А Вы... Вы не согласны со мной? — смущённо поинтересовалась молодая особа.

— В чистую и искреннюю самоотдачу – нет, — беспардонно, забыв о всякой опасности и о том что всегда нужно следить за тем, о чём говоришь, заявил хадаганец.

  На удивленный взгляд медовых глаз он лишь покачал головой и с горестью в голосе добавил:

— Я искренне пытался прийти к пониманию сущности этого вопроса или... — писатель сделал неопределённую паузу, рыская взглядом по столовой с выкрашенными в безвкусный оранжевый стенами, будто бы пытаясь найти, за что зацепиться, — ... думал, что искал. В этом нет никакого смысла. И я уже не столь юн и наивен, как вы, чтобы по-прежнему верить в то, что человеку свойственно меняться, а это, в свою очередь, так же значит то, что я вряд ли уже смогу измениться, ровно, как и моё мнение.

   Наступила тишина. Теперь уже обоих сковало чувство неловкости. Хадаганка сидела, медленно перемешивая чайной ложечкой горячий чёрный чай, она не знала, зачем это делала, но данные движения её успокаивали. Писатель же не шевелился, руки были сцеплены в замок; выражение лица замерло, брови нахмурены, губы плотно сжаты, лишь глаза бегали по залу, надеясь избежать прямого контакта с кем бы то ни было.

  Мимо проходили посетители столовой, - их обесцвеченная, схожая одежда то и дело мелькала меж столиков - принося себе на красном пластмассовом подносе тарелки и потом абсолютно одинаково принимая пищу. Эти люди теряли всякую индивидуальность, если они таковую ещё хоть когда-то имели, становясь лишь частью интерьера, простой мебелью, на которую никто и никогда не обращает внимания...

— Её звали Аврора, как утренняя заря, — на выдохе тихо произнёс писатель, и в его чертах появилась какая-то грусть, тяжёлая тоска. — Вы же любите читать романы? Все их любят, независимо от эпохи, возраста и фракции, — обратился он к девушке, с трудом поднимая на неё взгляд. Ответом послужил уверенный кивок. — Так слушайте... Мою бывшую невесту звали Аврора...

  Хадаганец горестно вздохнул, ещё раз быстро пробежался взглядом по залу и начал свой рассказ:

— Возможно, это довольно скучная история любви, если, конечно, вообще можно сказать, что она была, и Вам будет не особенно интересно её слушать, но всё же я попрошу Вас выслушать. Вероятно, вы первая и последняя, кто услышит об этом... И это то, что доказывает ложность как моей тогдашней, так и Вашей нынешней идеологии. И Вы, с Вашими ещё юными, некрепкими знаниями, можете, конечно, метаться из стороны в сторону, сменять лозунги своей жизни... Вам может казаться, что Вы открыли что-то новое, что Вы правы, но это не так. Так вот... Я был тогда ещё подростком. Самым обычным имперским пионером с огромными планами на жизнь во внепартийной, надо честно признаться, структуре, — на этом моменте писатель усмехнулся и закрыл глаза, полностью погружаясь в воспоминания, — мне было порядка шестнадцати лет. Сложно даже поверить, но тогда меня совсем не интересовала литература. Моей мечтой было стать известным художником. И я даже упросил родителей записать меня на в художественную школу для рабочих. Там, в этих промасленных и набитых ненужным хламом залах, мы и встретились...

   Аврора была одной из восьми пионеров, вместе с которыми мы занимались по пятницам и четвергам. Нас всех разделили на группы по три человека. В нашей команде был я, Аврора и щупленькая девочка с короткими чёрными волосами несколькими годами младше меня по имени Мавра. Можно сказать, эти двое были полной противоположностью друг другу. Мягкий и даже игривый характер блондинки, её дружелюбие всегда вызывали во мне смешанные чувства симпатии и чего-то большего, но чего – я ещё не понимал.

   Мавра же была замкнутой и грубой по отношению как к своим ровесникам, так и ко взрослым, поговаривали, что ей даже грозили исключением из пионеров. На угрозу она не отреагировала должным образом, за это вызвали её родителей, и уже они публично приносили свои глубочайшие извинения за свою неразумную дочь. Она была совсем не похожа на Аврору, но самым удивительным было то, что эта девочка была единственным человеком, сразу пресёкшим попытку блондинки нааврорить с ней отношения, всегда огрызалась или просто молча уходила с занятий, за что каждый раз получала строгий выговор от преподавательницы и даже директора, в особых случаях. Впрочем, вскоре все перестали обращать на это внимание, ведь спустя лишь месяц после наших совместных занятий в художественную школу пришло предложение принять участие в главном незебградском конкурсе, победитель которого сможет получить личную аудиенцию у Яскера на полчаса и получит письменную благодарность от Рысиной.

Хадаганец перевёл взгляд на слушающую его девушку, как бы желая удостовериться, что его всё ещё слушают. Впрочем, писателя мало волновали интересы аудитории, ведь он всегда писал от души, для себя, что и становилось, как многие считали, причиной сбивчивости в неправильном направлении его таланта. За редким исключением, когда муза надолго исчезала, оставляя его в угрюмом одиночестве, он старался думать именно о том, что в первую очередь дорого и нравится конкретно ему. Он не мог жить без пера и источающих сильный горький аромат чернил, без своей печатной машинки. В этом была вся его жизнь. И чтобы продолжать существовать, ему было необходимо сочинять, что угодно, с вдохновением иль без, со смыслом или без него. В этих строчках читалась его судьба. И пока он продолжал писать, душа всё ещё жила, а сердце продолжало биться, хотя и совсем неохотно.

Но хадаганка слушала, внимательно вслушиваясь в каждое слово с каким-то непонятным писателю выражением лица, будто она пытается заглянуть внутрь его, расшевелить уставшее биться сердце и возродить его ещё пионерские амбиции. Он не мог прочесть её, не мог понять. Впрочем, ему и не хотелось понимать. Сейчас она для него была лишь записной книжкой, куда записывалась история, которую писатель мечтал забыть, но так и не смог.

– Заданием же было нарисовать вождя, провожающего наши полки на Великую войну против Лиги, — после небольшой паузы продолжил хадаганец, опуская взгляд в свою наполовину пустую чашку из-под кофе, такого же горького, как и чувства, сейчас ютящиеся, мечущиеся в его иссохшейся дряхлой душе, — Мы начали работу в тот же день... Сначала обработка идеи, потом наброски, новые наброски... Цветовая палитра, выбор формата, выбор материала, полотна...

  Все работали не покладая рук, и наша команда в полном составе тоже, конечно же, трудились над проектом. К тому времени, думаю, Аврора уже стала подмечать мою резкую смену поведения в её присутствии. Впрочем, этого нельзя было не заметить... Я мог часами слушать, как она говорит. Обо всём. О всяких мелочах: о своих успехах, о пионерской жизни, об экзаменах или о том, как родители пообещали на каникулы свозить её в Вышгород. Нам было весело вдвоём, или мне так тогда казалось... В один день я даже решил для себя, что сделаю ей предложение. Мои родители никогда не были против раннего брака, да и я понимал, что не вижу больше для себя жизни без этой женщины. Но в один прекрасный день, когда мы направлялись после занятий домой – я всегда провожал её по вечерам – Аврора остановилась на пороге своего дома, потом обернулась, внимательно посмотрела мне в глаза, после чего чмокнула в щёчку и, рассмеявшись, скрылась за тяжёлой дубовой дверью парадной.

  Повествование прервал кашель. Хадаганка с неприкрытым удивлением взглянула на смутившегося писателя, чьё лицо приняло красноватый оттенок. Видимо, иногда трогательные и нежные воспоминания запоминаются намного больше, нежели простой опыт, и именно они способны вогнать даже серьёзного человека с большим жизненным опытом в краску.

— Думаю, уже слишком поздно для задушевных разговоров, — откашлявшись, невзначай заметил писатель, даже не перейдя ещё к самой сути и поучительной роли этой истории, а лишь затронув самые основы. 

   Поправляя сползшие с носа очки и устремляя взгляд за окно, где уже сгущались краски, а небо приняло полуночно-синий цвет, он подумал о том, что учить других не является его заботой. Никто так и не заметил наступление позднего вечера. Впрочем, для писателя это было отличным предлогом, чтобы уйти. Он слишком глубоко погрузился в воспоминания, теперь ему уже хотелось не раскрывать душу, а просто отправиться домой по тёмному городскому парку Победы, что освещают в этот час лишь жёлтые фонари на рыбьем жире. Ему нужно было побыть наедине с самим собой, разобраться в собственных мыслях и воспоминаниях, к которым так не хотелось возвращаться. Возможно, хадаганец решил, что, вновь оставшись в приятном одиночестве, ему удастся забыть потревоженные чувства, успокоить вновь ожившее истерзанное сердце. Поэтому, так и не дождавшись хоть какой-то реплики со стороны собеседницы, он, кинув пару слов на прощание, поспешил покинуть уютное заведение, наполненное ароматами сытной простой пищи и горького кофе.

   Он не смотрел назад, даже ни разу не оглянулся. Сейчас в его голове скопились бесполезные мысли, которые следовало бы тут же отбросить, забыть и никогда больше не вспоминать...

   Чёрные силуэты деревьев, больше похожие на сплетение паутины, чётко вырисовывались на фоне тёмно-синей небесной глади. Тихо шелестела листва, тихо шептались травы, а в траве тихо застрекотал сверчок. Скрипнула деревянная скамейка под весом тяжёлого тела и вновь умолкла. Лёгкий ветерок освежал и выдувал все ненужные мысли из уставшей больной головы.

   В руках сигарета, и вновь не зажжена, веки закрыты, а пред взором милое лицо с бездонными глазами цвета морской пучины, на губах расцвела лёгкая улыбка, золотые кудри витыми локонами беспорядочно спадают на плечи. Она смотрит на него, пристально вглядываясь в самую душу, и та вновь трещит по неумело зашитым швам.

   Пальцы дрожат, а в голове вновь, после стольких лет, разлуки раздаётся её измученный, уставший, нежный голос:

— Милый, мы могли бы быть счастливы, но почему же ты не хочешь меня услышать? Ты ведь смотришь только на себя, дорогой... Тебя околдовали собственные идеи. Выбрось их, они стоят между нами и препятствуют нашему с тобой счастью.

   Она была до ужаса приверженным обыденности человеком...

   Опрятный хадаганец средних лет отдыхал в небольшой общественной столовой на окраинах Незебграда – единственном на всю столицу относительно приемлемом месте для проведения своего досуга вне шумной и возбуждённой, особенно по вечерам, публики. Он сидел за чашечкой ароматного крепкого кастюльного имперского кофе и с новой, в рубиново-бордовой тканевой обложке, только что забранной им из издательства, книгой, на коей извечно статичным строгим шрифтом было нацарапано название, а в углу стояли впечатанные в ткань золотистые авторские инициалы.

   Ему вновь отказали в публикации романа, сказав, что в нём отсутствует правильная идеологическая подоплёка: все патриотические чувства, проявляемые героями, слишком фальшивы и показушны, из-за чего у читателя не возникает желаемое ощущение эйфории, а это, в свою очередь, не приводит к выполнению главной задачи творцов социалистической эпохи – качественного воспитания нового человека. После такого выговора брюнету ничего не оставалось, кроме как поблагодарить редактора за уделённое ему время и покинуть здание, уже не раз хоронившее его мечты и стирающее с лица земли литературные эксперименты.

    Нельзя сказать, что автора сильно разочаровал очередной отказ в издательстве, хотя и озадачил на некоторое время. Теперь же он сидел, вчитываясь в каждую строчку, пытаясь найти ту самую фальшь, что смогла разглядеть в его произведении заведующая издательством, старушка преклонных лет с очень живым характером и нечеловеческими амбициями служить до гроба Имперской власти умов и сердец.

   Добравшись до описания сцены накала патриотического в душе главного героя, литератор нахмурился, после чего раздражённо захлопнул книгу, откладывая её на край стола. Ему больше не хотелось видеть эти строчки, эти буквы. И что в них не понравилось издательству?

   Сняв очки в чёрной оправе, вечный слуга Великой и Непобедимой Империи устало начал массировать виски. Сильно болела голова, а свет от искусственных ламп да напольных торшеров резал глаза. Состояние было хуже некуда, но больше всего на данный момент автора волновал один простой вопрос. Где он ошибся? Описание чувств – то, что больше всего завлекало мужчину в литературе и люди часто восторженно оценивали его манеру письма, тонкость передачи эмоций. Так в чем же проблема уже второго патриотического романа? Неужели он всё же непригоден к ремеслу писательства?

   Уже в который раз молодому человеку приходила в голову идея забросить все эти попытки написать хорошую патриотически-наполненную, величественную историю, но гордость и нежелание признать поражение никак не давали ему это сделать. И он вновь и вновь бился над описаниями гордого биения сердца в груди от одного лишь отголоска «Родина», повисшего в воздухе. А результат всё оставался прежним.

   Вдруг его приятное одиночество нарушил характерный скрип отодвигающегося деревянного стула совсем неподалёку от него. Послышалось шуршание мягкой ткани, какая редко используется в имперской текстильной промышленности, ибо верные стране имперцы всегда предпочитали грубые, плотные, строгие ткани, и чьё-то едва различимое прерывистое дыхание.

   Ему не хотелось возвращаться в реальный мир, где шумели обедающие рабочие, звенели изогнутые алюминиевые ложки, ударяясь о стенки чашек или стаканов, наполненных простой проточной водой; в тот мир, где лениво кемарила буфетчица, периодически просыпавшаяся и бегавшая глазами от стола к столу. Не хотелось, но внезапное тихое шуршание совсем перед его носом заставило мужчину встрепенуться и открыть глаза, чтобы наконец увидеть причину этих непонятных звуков, бессовестно нарушающих его спокойствие.

   Напротив него сидела молоденькая хадаганка лет двадцати и с неподдельным интересом всматривалась в лицо неудавшегося имперского литератора. В её глазах легко читался восторг, непонятный несостоявшемуся патриоту. Осмотревшись вокруг, он заметил небольшую компанию, состоящую из нескольких представителей обоих полов и усердно жестикулирующую его новой соседке вернуться к ним. Сие зрелище вызвало на его губах лёгкую улыбку.

   Вопросительно приподняв брови, он вновь перевёл взгляд на девушку, что до сих пор лишь молча наблюдала за действиями хадаганца, даже не обращая внимания на своих оставленных товарищей. Писатель лёгким, почти невесомым, движением руки подцепил очки, которые в следующую же секунду оказались на своём законном месте.

   Светло-каштановые кудри обрамляли бледное лицо, спадая на оголённые плечи, скрывая за собой белую, почти прозрачную кожу. На щеках виднелся слабый естественный румянец, но обыденно грубой имперской косметики на лице не было ни грамма. Однако большие всего привлекли его глаза, окаймлённые густыми ресницами; глаза цвета мёда диких пчёл, топлёной карамели, глаза цвета ирисок...

   Встретившись взглядом с хадаганцем, девушка не отвела его, а лишь слегка склонила набок голову и слабо улыбнулась. На её щеках появились умилительные ямочки, в глазах с новой силой вспыхнул огонёк интереса. Зрачки расширились, рука потянулась вперёд, прошла лишь в десятке сантиметров от лица писателя и опустилась на твёрдый переплёт лежащей на краю стола книги. Длинные пальцы легко подхватили неудавшийся патриотический роман и быстрым движением притянули к своей хозяйке.

   Хадаганец не стал препятствовать данному покушению на его собственность, ведь всё равно собирался его выкинуть, а лишь равнодушно посмотрел на книгу, в его глазах проскользнула толика тоски, разочарования и брезгливости. Когда он вновь взглянул на юную хадаганку, то все эти чувства пропали, сменившись на недоумение и непонимание происходящего, однако ни слова так и не было им произнесено. Лишь взгляд пояснял, говорил и вопрошал.

  – Никогда бы не подумала, что встречу вас вживую, – тихо проговорила, почти прошептала обладательница карамельных глаз. Девичье лицо было обращено к писателю в то время, как пальцы нежно поглаживали грубую тканевую обложку. Её руки дрожали.

   А он всё ещё молчал, с любопытством всматриваясь в тонкие черты лица юной особы, наблюдая за её реакцией. Ему нравилось молчать. Бумага способна передать намного больше, нежели простой разговор или размышление вслух. Только в письменном виде можно услышать мелодию слов. Устная речь неидеальна, а те, кто близок к отметке превосходства, великие поэты, драматурги, лишь облекают написанное в звуки. Мы привыкли к слуховому восприятию музыки, совсем позабыв об этой чудесной песне, гармонии зрительной и душевной, что зарождает в нашем сердце любовь к людям и всему окружающему нас миру. Для настоящей музыки не нужны звуки так же, как для проявления нежных чувств не нужны слова. Так думал писатель, забывая о реальности, забывая о своём романе, забывая о хадаганке, забывая обо всём и отправляясь в мир собственного сознания, где он, сидя в удобном кресле, слушал тишину.

   Мир и уют прервал очень некстати подошедший неприятного вида студент с хитрым прищуром сизых глаз, просящий мелочь себе на хлеб и обещавший взамен передать любой заказ хадаганцев буфетчице, если ему дадут деньги. Писатель задумчиво посмотрел на девушку, чьё лицо сейчас выражало крайнюю степень замешательства, отчего на щеках вновь вспыхнул румянец, она виновато взглянула на писателя, бессловно умоляя его простить это недоразумение.

   Сделав неопределённый знак рукой, хадаганец вручил три медяка молодому социалисту попросил себе ещё один кофе, дав отдельно на него несколько серебряных, после чего на секунду замер, как бы обдумывая своё решение, и попросил также принести чай. Хадаганка подняла на писателя удивлённый взгляд и слегка нахмурилась. На это он лишь слабо улыбнулся и, слегка наклонив корпус вперёд, оперся руками о стол, сцепляя в замок пальцы.

– Не волнуйтесь, чай здесь стоит не так дорого, – выждав паузу, пока обладательница медовых глаз кивнёт головой в знак согласия, он продолжил. - Вы почему-то подошли ко мне. Я знаю Вас, или Вы знаете меня?

 – Нет, не вас, – немного взволнованно проговорила хадаганка, видно было, что мужчине удалось найти ту самую ниточку, задеть ту тему, которая по-настоящему так её интересовала. – Ваши книги.

  Писатель слегка удивился, но ничего не сказал, лишь качнул головой, позволяя продолжать рассказ. Этот невинный жест будто бы вновь возвратил хадаганку к жизни. В её карамельных глазах промелькнул лучик счастья, а на щеках вновь появились ямочки.

 – Знаете, – воодушевленно начала она, – я до безумия люблю ваши романы. Первый из них мне попался почти сразу, как только попал на книжные полки. Дело в том, что я работаю в библиотеке и всегда проверяю поступившие новинки. Странно лишь то, что в последнее время не видно ваших новых произведений...

  Перед мужчиной, предварительно звякнув о стол, опустилась чашка с ароматным крепким напитком, тщательно промывающим мозг. Тот же путь прошёл и горячий чай, от которого вился к потолку тоненький столбик пара.

  – ... В одном лишь не могу я вас понять, – продолжила юная особа, но уже не так расслабленно, было видно, что она очень аккуратно подбирает слова. – У вас потрясающие идеи, великолепный слог и описания превосходны... Но сами по себе патриотические чувства кажутся какими-то суховатыми. Эта любовь к Родине кажется слишком наигранной, не настоящей. Будто её и нет вовсе... Это так разнится с Вашими обычными описаниями... И это кажется настолько неестественным...

  Ценительница творчества виновато взглянула на сосредоточенно задумавшегося писателя. Он молчал. Молчал порядка минуты, нахмурив брови и уставившись взглядом в принесённый ему кофе. Круги расходились и вновь собирались, пока напиток не пришёл в состояние полного покоя. Тогда хадаганец перевёл свой взгляд на до бесконечности бедную девушку, по внешнему виду можно было сказать, что она тоже студентка, как и многие здесь, и, тяжело выдохнув, наконец задал вопрос, тот самый, который так волновал его не просто как писателя, но и как человека:

  – Тогда что же такое, по-вашему, пробуждает любовь к Родине и чем она является?

  – Ну... – задумчиво протянула хадаганка, устремляя взгляд медовых глаз куда-то за плечо собеседника, и закончила некогда заученную фразу. - это чувство привязанности и полной отдачи к Отечеству, бескорыстная помощь, когда не ждёшь ничего взамен, просто потому, что тебе так дорога эта страна, её идеология, её цели и интересы... Когда забота о государстве больше, чем о себе самом.

  – И вы верите в это?.. - поинтересовался писатель. Ответа не было. Хадаганец лишь отрицательно покачал головой и разочарованно посмотрел на собеседницу. А затем слегка раздражённо спросил, делая глоток крепкого кастрюльного кофе, теряя к разговору всякий интерес и уже заранее, как ему казалось, зная ответ на поставленный вопрос. – Неужели вы действительно полагаете, что как таковой чистый патриотизм вообще существует?

  – Да не знаю... Всё может быть... Вопрос лишь в том, насколько важно описание неискреннего чувства... – едва слышно прошептала хадаганка, слабо улыбнувшись краешками губ, и с неприкрытой печалью взглянула на своего депрессивного собеседника. Брови писателя в удивлении приподнялись – это был не тот ответ, который он ожидал услышать.