Так думай… Хм. Возможно, будет достаточно посмотреть по сторонам и гениальная мысль озарит мой не менее гениальный ум?
Что если: «Герои Сарнаута любят наряжаться, как новогодние елки: чем больше сверкает и сияет – тем лучше и круче».
Не, это, пожалуй, перебор – уже слишком обидно получается. Ещё в суд подадут...  

Так, что ещё у меня есть?
Карта всех аллодов... Нет. Это явно не подготовит их к 1 апреля.
Кролик, бегающий по клубку и выполняющий задания... Даже для обычного тролля это слишком уж банально. 

Пустыня, пионеры собирают какую-то установку в пустыне... А нет, они чинят старый портал – какие образцовые пионеры! Заботятся о памятниках прошлого. Нет, ну молодцы! 

Ох ты ж, что это? Ничего себе молния – так же придётся новые штанишки бежать покупать... Кгхм...
Неприятно жахнуло, но терпимо, только вокруг почему-то теперь полно обугленных останков. Но мы с пионерами живы.
Ифриты слегка ошарашенно (и, если я правильно понимаю – даже озадачено!) смотрят на меня. Понятно – это они так шутят над бессмертными. Что это они такие пуганные, закрылись в своих сферах из огня и носу оттуда не покажут. 

О придумал.
«На самом деле пионеры восстанавливают настоящие врата в пустыне Суслангера». Хе-хе-хе. 
Или же – «Гнев ифрита – это просто злая шутка, которую можно пережить».

Так, что у нас дальше. Что-то мало огонька. Нужен дракон! Какой рассказ без грозного монстра.
«Космос привет! Космос, ты слишком утрируешь. Вылезай из-под стола!»
«Эй, ну ты чего! Это же всего лишь я»
«Да не буду я ничего ломать! Мне всего-то нужен дракон»

Странный он... Ну подумаешь, сломал пару «игрушек», так я же и починил их потом. 
Дракон... Дракооооон... Кажется, это сюда.

О, Ат-Зако, привет! Эээээ блин! Ну ты хоть бы прикрылся!
Да я это, я, не пугайся! Ну вот, кто же знал, что у него такое слабое сердце и психика расшатана от бесконечных набегов псевдо-героев... Так, Дракон значит не тут, так что больше тут меня ничего не держит.

Мало кто знает, что обсерватория на самом деле внутри больше, чем снаружи.
И на самом деле там не порталы, ведущие в прошлое, а пузыри реальности во внутреннем пространстве Обсерватории.
Она хватает кусок реальности и помещает в своеобразный пузырь, в который уже ведёт портал. Самое интересное то, что можно долететь из одного пузыря в другой! Главное потом вернуться в свою Обсерваторию…

Так, спрошу ка я у богатыря, он то должен знать, где обитает Дракон. Не зря же сказки про богатырей и Драконов дожили до сегодняшних дней. 
СТРААААЖААА! Открывайте!
ААААУУУУ! Есть кто? АААААА-УУУУУУУ!

Не хотят... Ну ладно, сам зайду.

Звал его и руками махал, и прыгал, и орал, и песни пытался петь кхм... Почему-то молчит. 
Ладно, понял я, не ждут меня в гости. Пойду Скитальца что ли спрошу, авось он в курсе. 
Куда там дальше? Кажется, направо...

«Эй, дедок...» Кгхм, что-то кашель мучает в последние дни... 
«Скиталец! Ты дракона не видал?»
Молчит и этот. Я понять не могу – у них акция протеста? Челлендж? 
Хотя, может он всё же расслышал и обиделся. 

О, кто это тут у нас? Да это же моё отражение.
«Привет, Раздача!» 
«О, привет, Раздача!» 
(Н-да, а ведь это не самое странное отражение меня. Вот техновар из земель, где только встает солнце, странный был...)

«Раздача, как пройти к Черепу?»
«Значит так – повернешь от Космоса на запад, а потом вверх. М, а ты не знаешь, как пройти к Дракону?»
«Какому именно?»
«Хм, давай к отцу огня»
«Возвращайся откуда прилетел. И лети на восток, там гнездо вампиров и от него уже рукой подать до твоего дракоши»
«Спасибо! А ты что, Черепа идешь спасать?»
«Наоборот»
О как, не везде Черепу везет. Хотя, чего-то такого я и ожидал.
В этой обсерватории главное не перепутать где у тебя туда, а где оттуда.
«На самом деле вся эпопея вокруг Суслангера просто подделка. Загибай пальцы – Ложная Цитадель, поддельный портал, ложный легендарный орк... Продолжать?»

Дракоша!!!! Мне нужен срочный странный факт о драконах – а ты, как представитель вида, полюбому должен его знать! Эй, да хватит на меня пыхать перегаром. 

Ты мне ничего не сделаешь. Нет, я точно тебе говорю, что ничего не сделаешь. Так, еще один плевок и я оторву тебе лапы, а ну успокойся! 

Тише-тише... Во-от, правильно... Слушай, значит мне нужен безумный факт о драконах.
КУДАААААА. Нет, это абсолютная наглость, мне же никто не поверит.
Хм.
«Летел дракон по мертвому городу и сгорел»
Так, этого мало. Что же у нас ещё связанно с шутками.

ТРОЛЛЬ! Тролль людоед, ест только Люд. Не, ну это уже похоже на плохенький анекдот. Ты ешь, ешь, не отвлекайся. Бум!.. Упс...
«Если слишком сильно накормить тролля, он лопнет» 

Нужен контраст. Что-то милое и пушистое! Точно, котенок! Котята есть на Умойре.
Щука бегает по улице и распугивает всех жителей. И тут вдруг котенок с криком «бугага» ее проглатывает.
«Водные хищники постоянно пытаются эволюционировать и выбраться на сушу»  

Я видел этого котенка возле печати… И на затмении….
«Котята тайные правители мира»

Так, все хватит с меня потрясений. Где у нас ничего не происходит?
Ольм. Но он закрыт, жаль.
Текуани. Добрые пушистые зверята ребята. Расскажите мне какой-то невероятный факт. Малыши бросились наперебой тарахтеть:
«Генлун – это наше божество, это крайне могущественный...» «Прям как джинн»
«Он и есть джин! Хи-хи! Самый могущественный и самый зеленый! Ик»
«Зеленый змей – это потерянный Джинн. Он же тоже вылезает из бутылки»

Меня явно разыгрывают. Пытаюсь перевести тему в другое русло:
«А что вы скажите о себе?»

Наверное, зря я это спросил... 

«О!! Текуани – самая могущественная раса. Наш витамин С – наша мощь. А ты думаешь почему мы их постоянно едим и ничего больше здесь не растет. Апельсиновая атака — это особое умение, а еще мы мастерски умеем делить апельсин на 16 частей. Также мы мастера поиска друзей, раньше у нас был друг, он очень любил эскимо и вертополет.  Жаль, только он у него сломался. А эскимо растаяло. Наши создатели не восстановили его, эх...»

«Чего? Создатели»

«Разработчики, создатели, ликторы»

Какое странное слово «раз-ра-бо-тчики»...  

«Когда-то разработчики анонсировали боевую расу текуани с апельсинами и эскимо»

Спасите! Что-то я уже десять раз пожалел, что сунулся сюда со своим поиском шуток. Аааааа!

Надо было просто пошутить в старом-добром формате... Ладно, закругляемся. 

«У вас спина белая» «Прощай жестокий мир» «Промолчать»
Во готово.

Что-то мне ещё чуток охота пошутить. 
Величайшие герои Сарнаута были готовы к всему, но не помытому полу. Так и запишем – упали с башни, падать долго.
Надо было еще крикнуть им в след «ЭТО САРНАУТ»

Диалог эльфийки с орком.

— Весна приходит... — Хрипло промычал орк, осматривая полюбившийся ему уголок Осколка Гипата.

— Да какая весна, Росок, правда! — Недовольно воскликнула незаметно для орка подошедшая к нему со спины недавняя эльфийская знакомая с очаровательными золотисто-лимонными глазками и короткими сумасшедше-малиновыми прямыми волосами, с трудом достающими молодой особе до плеч. 

— Как какая? — Удивился Росок, не оборачиваясь на эльфийку, узнав её до одному только немного писклявому, но в целом довольно приятному, нежно струящемуся, как ручеёк Аммры, голосу. — Пряная, нежная, мягкая, цветущая, тёплая... — Он начал загибать один за другим пальцы на правой руке, а потом перешёл на левую. — Яркая, светлая, сочная, такая... удивительная. 

— Да чего в ней удивительного-то? — Эльф с непонимание покосилась на созерцающего почти пустынную ржавую равнину, лишь слегка декорированную охристо-бледно-салатовой травой. 

— А вот чего... Она как ты, Солор. 

— В плане? 

— Такая же... Яркая что ли, — Росок на минуту задумался, а потом, с улыбкой глядя на знакомую, добавил. — Жизнеутверждающая. Вот. 

— Пф, нашёл, с чем и что сравнивать, — Солор показушно закатила глаза и пробурчала. — Да и где ты тут вообще весну видишь-то? 

— Да как сказать, где... — Протянул Росок. — Да везде. 

— Ну где это «везде»? Посмотри вокруг! Всё же такое же, как всегда! Бледное. Негостеприимное. Как ты вообще тут обитаешь днями. Это же словно сухое болото. Ничего живого. Призраки одни, ух, твари голодные, — эльфийка заметила, что проходящий мимо неё носорог остановился и как-то странно смотрит на неё теперь красными светящимися глазами; недолго думая, она шепнула «удушение», и неоновые розово-лиловые кольца в мгновение обвили горло бирюзово-белёсого призрака и резко сдавили его. Носорог издал тихий стон и тут же повалился на песчаную землю. — Не живётся им тихо. 

— Есть хотят. — Сочувственно пояснил орк. 

— Да я тоже, собственно, не откажусь. Столько сил занимает всё это начало сезона, только и успевай бегать. 

— Хочешь хлеба? 

— Хлеба? — Лицо Солор исказила гримаса брезгливости. 

— Хлеб и вино, всё как у аэдов, — тихо усмехнулся Росок и зашуршал в сумке в поисках съестного. 

— Ладно, давай сюда свои пожитки, — тяжело вздохнув, согласилась мистик. 

— Будешь есть с орком? — по-приятельски усмехнулся Росок, припоминая, как в первый день знакомства эльфийка смотрела на него с таким отторжением и брезгливостью, что ему оставалось смеяться да и только. 

— Буду есть за счёт орка, — поправила его Солор и заправила за ухо так и лезущую в глаза ей все утро ярко-малиновую, такую же, как и все остальные на её голове, прядь. 

Товарищи принялись за поздний завтрак, чем обычно славятся французы или совы, кто встаёт крайне поздно. Времени уже было под четыре часа вечера, а с утра ни одного из знакомых в животе не было и крошки съестного. 

— Вот аэды, — величаво изрекла Солор, осторожно откусывая от буханки самый краешек, хотя весь организм её так буквально и жаждал заглотить всё без остатка и за один присест. — Существа изящные, и весна у них, как у всех адекватных людей, нормальная. И вообще. В Лиге вот с временем года никогда и никаких проблем отродясь не было. А вот у Вас там одна сплошная засуха и осень будто бы. 

— У вас нет осени, — печально вздохнул орк.

— Это кому она нужна-то? Осень эта. Сыро или, наоборот, очень сухо. Трава колется. Небо серое. Деревья лысые. Чисто Империя, говорю же.

— Не скажи, осень очень красива. Особенно в раннюю пору...

— Не об осени речь, — прервала знакомого эльфийка и сделала аккуратный глоток вина из наколдованного ей же бокала – не пить же из графина, как делают дикари. — О весне. И о том, что о ней тут слыхом не слыхивали, видом не видывали. Как была мрачная недоосень на этом забытом богами Осколке, так она тут же и есть.

— Тебе только кажется так, Солор. Это всё из-за того что ты тут так редко бываешь, — Росок отломал от буханки приличный кусок и без лишних раздумий запустил его себе в рот.

— Ну конечно, а ты тут бывал так часто, что уже стал грезить галлюцинациями, — всплеснула руками эльф, предварительно опустив бокал на каменные ступени высокой лестницы, на которой они с орком отдыхали.

— Ты посмотри на вон то деревце... — Росок повёл рукой и указал на одно из редких деревьев, облюблвавших каменистую почву у очередного портала.

— Ну и что? — откровенно не поняла Солор. — Простая сухая деревяшка с уже, наверное, окаменевшими за столько лет колючками.

— Нет, — отрицательно покачал головой Орк и мягко добавил. — А ты посмотри повнимательнее, на игры, на кору... И тогда ты увидишь, что маленькие изумрудные иголочки появились уже на кривых изогнутых ветках, что кора уже пожелтела...

— Да она всегда была жёлтой! — возмутилась мистик.

— Нет, не перебивай, — остановил её Росок и терпеливо продолжил. — Кора стала желтее, насыщеннее. Если ты подойдёшь и потрогаешь её, то ощутишь, что зимняя мерзлота спала, и дерево уже не такое каменно-мёртвое, а кора слегка проминается под пальцами.

— Под твоими-то пальцами всё проминается, — хмыкнула Солор, разглядывая свои аккуратненькие, идеально ровные покрашенные в насыщенный пурпурный цвет ноготочки, а потом так же весело закончила, радостно прицокивая языком. — Причём и зимой, и летом, Росок.

— Ты не хочешь меня слушать, Солор, — засмеялся орк, переводя взгляд со старой осины, столь горячо им любимой уже достаточный промежуток времени, на знакомую. Та посмотрела на него, в её дико-лимонных глазах заплясал тот самый безумный эльфий огонёк, и эти двое безудержно рассмеялись.

—Ты, наверное, самый забавный орк из всех, кого мне только приходилось встречать, — сквозь слёзы от смеха с трудом проговорила Солор.

— Почему это?

— Единственный орк, который наслаждается красотами природы, а не одними только пьянками в ближайшей от дома таверне, — мистику стоило громадных усилий выдавливать из себя через так и распирающий её смех слова, — ох, Тенес, спаси меня, — Солор буквально надрывалась от хохота. — Орк-эстет! Где вы ещё в Сарнауте такое встретите? Ха-ха-ха-ха.

— Ты просто слишком плохого знаешь нас, поэтому до сих пор и придерживаешься такого стереотипного мнения об орках.

— Да? — эльфийка утёрла кулаком выступившие из глаз слёзы.

— Да, — доверительно улыбнулся ей Росок.

Солор не стала вдаваться в подробности, не стала рассказывать всё то, что она знает, что ей пришлось пережить и как она пришла к этому "стереотипному" мнению. В этом не было нужды. Она лишь в очередной раз усмехнулась и по-приятельски похлопала орка по плечу, словно признавал за ним право последнего слова в разговоре. Росок не заметил, как буквально на мгновение в глазах эльфийки скользнула ядовитая капелька бесконечной печали. Он смотрел на старое дерево. Теперь на него смотрела и мистик. Они думали вдвоём, но каждый о своём. И к счастью обоих, только Солор здесь умела читать мысли собеседников. А потому сейчас ей стало очень легко и спокойно. И захотелось хоть на минутку, но поверить, что мир на самом деле прекрасен и добр ко всему живому, и к ней в том числе. 

О город удивительных вершин, строений и умов, прекрасных дев и чудного вина.

Голоп пегаса таял в воздухе. Копыта тихо поцокивали в вышине небес. Сливаясь с чарующими пейзажами вечно зеленых каменистых холмов, увенчанных розовыми кустами, над Аммрой плыли такие же краплаково-сливочные перистые облака. Трава была вердепомово-нефритовой и тянула свои просветлённые насквозь пропитавшиеся солнцем личики вверх, к небесам. 

О вечное стремление взлететь куда-нибудь повыше или коснуться пуха облаков. 

Пегас, грациозный и величественный в испестрённой самоцветными камнями сбруе, сорвался стремглав вниз с кудрявого шерстяного облака. Влажный утренний ветер ударил ему в пепельно-чёрную морду, и вороной вспарил в омут кофейного неба с небесным баристой изящно льющимися молочными тропами облаков.

О, Аммра, напой мне шелестом сочных вишнёвых цветов и шептанием малахитовых трав тихий свист кипящих лазурных небес.

Светлолесье. Порт.

Полуденный зной, сменяемый куртуазными сумерками вечерней поры, всегда так тоскливо прекрасен. 

Вечор пастельные краски тонкие выточенные детские пальцы достают длинные кисти с беличьим волосом и подправляют размазавшиеся уголки расслоившегося на лососёвые и пуншевые, персиковые, абрикосовые пятна. Добавив чароитово-ежевичных теней на кучерявые краешки облаков и залив их верхушки словно сливочным маслом – светом, кроха с кистями расцветает улыбкой, словно нежнейшей орхидеей в поднебесных садах Тенсеса, выпустившего свою юную кровинушку пометаться по закоулкам созданной им удивительной Вселенной. Девочка едва слышно смеётся в испестрённые красками: сливовыми, коралловыми и канареечными – ладошки и, вспоминая об оставленном в заоблачном крае отце, ловко подхватывает краски и кисти, рассовывая их по карманам мешковатого белого халата, явно не подходящего крохе по размеру. В воздухе стынет аромат ягод и весны: вишни, черешни и чёрной смородины. Малютка проводит указательным пальцем кривую черту в воздухе, раскрывая источающий чисто-белое потустороннее сияние портал, и, уверенно перенеся туда ногу в маленькой белой туфельке, цокая каблучком, растворяется в тёплом весеннем вечернем торжестве солнечных красок влюблённости в жизнь. 

Кирах.

Золотой яблочный диск светила неумолимо клонился к размытой лиловой линии горизонта. Каменные пальцы, выползшие из-под земли и жаждущие заглотить в несуществующие лёгкие побольше пузырящегося кислородного коктейля, согнули фаланги под тяжестью всё поглощающей аметистовой бездной полуночных теней и беззвучно смеющихся карнавальных масок, засеянных песочными дюнами каменноликой пустыни Кираха. И только краплаковая сфера, объявшая солнце, словно броня воина. Всё спало вокруг. И пески, и камни, и большие скелеты зубастых, подобно акулам, крокозавров, гладкие бежевые кости которых обдувал едва слышимый восточный ветерок. И только где-то на самой окраине аллода скребли в беспространстве громадных скорпионы, перебираясь лапками по камням в удобное для ночной охоты место.

Жемчужное кольцо. Ирдрих.

Меленький белоснежный песок, экстравагантная зелень, пронзительные крики клетунов, парящих средь нежно-персиковой сахарной облачной ваты, верещание оголодавших чаек с одичавшими алыми глазами и хрустально-чистая пресная вода, сквозь которые видна каждая рыбёшка, каждый извивающийся пучок водорослей и волнистыми холмами улёгшийся песок, обременённый крупными раковинами-гребешками.

Облачённая в лёгкую белую шаль, вышитую золотыми нитками греческим геометричным узором, аэд медленно склоняется над безмятежно дремлющей гладью воды, от которой веет слабой прохладой. Она опускает перваншевые ладони в притягательный хрустальный омут, и лёгкий холод окутывает её ладони, проникая между пальцев, обвивая круги и нежно гладя девичьи руки. Серебристые глаза, похожие на два больших лунных диска мечтательно смотрят на собственное отражение в водном зеркале. Аэд распрямляет пальцы и, сложив ладони лодочкой, поднимает руки к своему лицу. Прозрачные струйки воды просачиваются сквозь пальцы, маленькими водопадами стекая назад, в шахматный омут озёр. Капли оставляют долго расходящиеся волнистыми слоями круги. Девушка медленно наклоняет голову и приникает губами к кромке сладковатой, словно из горного родника, воды, та проникает в горло и, обливая едва ощутимым холодком, насыщает с трепетом жаждущий влаги организм. Аэд расцепляет ладони, и остатки божественной жидкости с характерным звуком удара воды о воду разлетаются на крохотные капельки, сияющие, как небесные звезды, под целебными лучами, истекающими из белоснежного огненного солнечного диска.

Темноводье. Слободка. 

В Слободке всегда темно и сыро. Вокруг шныряют с омерзительным визгом вопящие крысы со светящимися сольфериновыми глазами, промокшей берлинско-лазурной шкуркой, всей испачкавшейся в грязи, и короткими обрезанными хвостами, скользкими, некогда бывшими практически бежевыми, но сейчас почти полностью окрасившиеся в пепельно-серый. Рядом с ними всегда шепчутся змеи на своём непонятном восточном наречии. В их полусловах-полушипении, от которого кругом идёт голова, а сердце в один момент камнем падает к стопам, можно различить разные степени доброжелательности: от "ссслусссшай, ссступай подальсссше, не месссшай" до "ссславная сссакуссска присссла, сссъем...". Тёмно-синие, словно ночь, бардовые, словно само зло, они раздувают свои узорчатые воротники и жадно скалят пропитанные смертельным ядом клыки. Здесь же, вэ траве, шуршат гигантские плотоядные пауки с восьмью мохнатыми лапками, большим клеймованным брюшком и набором светящихся, словно новогодняя гирлянда, маленьких злобных глазок. И вороны кружат над замком кольцами – одно плотнее другого, постепенно становясь уже и уже, медленно смыкаясь. И всё это пиршество ночных кошмаров приправленно дикими криками запертой в замке ведьмы, жаждущей свободны и льющейся ручейками кипящей свежей крови, подобной текущей из вулкана лаве, сжигающей и изничтожающей всё без остатка на своём пути.

Не гуляйте, дети, у замка в Темноводье. Не кормите воронов булкой с руки – они выклюют сначала ваши глаза, а потом вонзят клювы в мягкое податливое тело и вырвут сердце, юное, доброе детское. Не гуляйте, дети, у замка в Темноводье.

Сиверия. Недалеко от йети.

Гуляя по бесконечным снежным тропам, когда ноги уже давно насквозь промокли, оттого что каждый шаг не остаётся на поверхности дороги, а проваливается, уходит в снег по самые икры, привыкаешь к вечному морозу и начинаешь по-своему любить его. Есть что-то поистине захватывающее дух в просторах Сиверии, и для этого не обязательно идти к орочьим вратам, у которых обитается зимняя старуха. Когда носки надетые на носки перестают вызывать глупый снег, а лишь понятливое кивание; когда под шапку надеваешь платок, а под платок повязываешь ещё один; когда единственным спасением находишь медвежий тулуп, до ужаса тяжёлый и неудобный, вечно сползающий с плеч – тогда наконец начинаешь понимать, как всё-таки сложно и одновременно прекрасно любить эти не столь отдалённые от центра места. 

За что же можно любить Сиверию? Я часто слышу этот вопрос от моих друзей знакомый. И нет, дело не в том, что я не испытываю особой любви к летнему сезону – совсем нет. Всё дело в захватывающей дух атмосфере вечных льдов и мерзлоты, вечных снегов, вечно живущих под толстым слоем замёрзшей воды рыб с серебристой чешуёй и большими стеклянными глазами – они плавают в мутной жидкости, смешанной с песком, дышат равномерно раздувающимися жабрами и неспешно подгребают маленькими плавниками, похожими на перья.

Тенебра. Взгляд вампира изнутри Цитадели Тьмы. 

Изгой общества? Что есть изгой и что понимать под обществом? Не знаю. Но слова эти точно не обрисовывали ситуацию. Когда кого-то нарекают изгоем, обычно это подразумевает гонимость. Здесь же её не то что было, но она была непроизвольно желаемой. Это была просто пустота. В пространстве, времени, воздухе. Сплошная пустота. Вязкая, как трясина. Холодящая, как очиститель стёкол. И прелая. Будто вот-вот стошнит, вывернет, выблюет этой гадкой кашицей, забившей каждую пустоту между органами, заполнившей больные харкающие лёгкие, закупорившей артерии. А впрочем, есть ли там, внутри тщетно обливающегося кровью организма, чему умирать... 

Являясь вампиром, ты никогда не думаешь на то, как смотришь на окружающий тебя сочный, как молодая кровь, мир. Однако чужое настроение по отношению к тебе всегда угадывается так легко, будто бы невзначай... И вот ты смотришь на стоящего у соседнего прочного окна в пол с изящно литым стеклом вампира, такого же пустого и одинокого, как ты сам. Это то самое состояние, когда ощущаешь проходящий через тебя абсолютно чужой взгляд. Не отстранённый, не пустой, не безразличный. Человек смотрит прямо на тебя. Он видит тебя. Ощущает твоё присутствие в мироздании. Но никак не взаимодействует с твоими чувствами. Не вступает в контакт. Когда встречаешь такой взгляд, начинает легонько трясти, и весь внутренний мир, взорвашись, всплеском вытекает через глубокие глазницы лопнувших глаз, синей антифризовой жидкостью василькового цвета глицерата меди.
Этот холод течёт вязкими струями по лицу, пачкает одежду, стекает по рукам, сплетаясь с гармоничным узором вен. А потом тебя начинает тошнить. Кружится голова, смазываются границы предметов. Путаются понятия с мюслями [мыслями]. И дрожь усиливается. Всё естество буквально сводит и выворачивает на изнанку. И изо рта течёт всё та же синяя жидкость. Какой страшный день. Какой ужасный сон. Как хочется остановить всё это. Но спазмы продолжаются, и пустота продолжает извергаться из организма. Кровопийца, как обычно принято называть таких вот... существ, захлёбывается и уже почти желает собственной смерти, но ограничивается тем, что приваливается к стене и медленно сползает по ней вниз. Харкая и стискивая себя в объятиях он плачет без слёз, пустыми глазницами. Какой ужасный сегодня ветер.

А иногда в цитадель заходили какие-то люди, они смотрели на привязанных к этому месту людей, что-то говорили, потом убивали эльфов с пустыми глазами и уходили. Изредка лишь некоторые из них вновь посещали безликий дворец. Но надолго не задерживался никто. И слава Богу.

Хладберг. 

Хладберг. Как много в этом слове созвучного льду, вечному и неотвратимому холоду, промораживающему до костей и глубже. Когда ушей касается это удивительно гармоничное и текучее созвучие, как это не странно, звуков, то на тебя, словно снежной лавиной, сходит чудовищно силы поток воспоминаний. И вот перед глазами вновь возникает фигурка эльфийки, укутавшейся в шерстяную шаль, но забывшую сменить летний наряд на зимний. "Плохо стрекозе зимой" – поучал муравей, но никто его так в итоге и не послушал. И здесь срабатывает тот самый странно обозванный эффект зеркальных нейронов. Тебя будто бы обдаёт волной холодящего ветра, а в лицо врезается ворох гвоздей-снежинок, в большей мере напоминающий бесконечно маленькие кристаллы алмазного льда, вскрывающего лицо, разрезающего его точными тонкими длинными царапинами, оставленными крохотными белыми слезинками зимы.

Когда зима плачет, на Хладберге начинается метель. Одичавшая сила, повелевающая над снегом, наконец обретает всю полноту власти и, не сдерживаясь более ни секунды, она врывается в этот мир, чтобы верить здесь свой Страшный Суд нескончаемого льда и мёртвого снега. 

Не заставляйте зиму плакать, эгоисты! 

Примечание для расширения словарного и умственного запаса:

Зерка́льные нейро́ны — нейроны головного мозга, которые возбуждаются как при выполнении определённого действия, так и при наблюдении за выполнением этого действия другим человеком.

Остров откровения

О серые... Серые земли... Почему же в вас так мало цвета и так много нечистивой жизни?

Грязные сапоги опять тонут в очередном болоте, хорошо, что пришло в голову хоть не надевать любимые туфельки. Какая-то бесоподобная живность копошится в пыльной, давно уже умершей траве. Булькает кишащее микроорганизмами болото с отвратительно грязной, мутной водой. А сонные нефритово-охристые глаза устало блуждают по рыхлым кочкам в поисках нужного скелета. 

Где-то здесь похоронен воин. То есть как похоронен... Брошен, оставлен на волю редких здесь воронов, балующих себя от голодухи человеческой мертвичинкой. И вынужденность искать чьи-то останки в такой местности не может радовать. Мерзость. Везде грязь. Словно одна громадная лужа. Разве что местами высохшая и затвердевшая. И мрачная музыка вторит этому унынию в один голос. А где-то поблёскивает костями скелет былого воина. Где-то. Но только не в этом болоте, полностью изничтожившем и забрызгавшем штаны. 

Айрин. 

Изящная мелодия, наигранная лютней придворного барда, струится из-под длинных так же изящных пальцев с накрашенными в изысканный парнасской розы цвет ногтями. Звонкий смех озорных эльфиек, балующих себя дорогими сладостями и старыми утончёнными винами. Блеск и золото. Сияние и блеск. Золото и сияние. 

Маскарадные маски почётных гостей, украшенные пушистыми перьями экзотичных птиц, пышные юбки кружевных платьев и накрахмаленные идеально белые приподнятые воротнички кавалеров прекрасных дам, явившихся на айринское торжество. Чёрные плотно облегающие грудную клетку жилеты и бабочки, такие же идеально чёрные. Пальцы, хрупкие, словно тончайшие стебельки хрустальных мимоз, игриво бегают по шелкам праздничных и нарядных одежд, меху, атласным бантам, ловко ловят с серебряных подносов с фруктами тёмно-пурпурные виноградины, поднося их к глазам, весело всматриваясь в эту крохотную пародию вселенной и, ощутив, как приятно щекочет сладковато-вяжущий аромат ноздри, опускают их в рот, скрывая за ровным рядом жемчужно-белых зубов и припухлых губ оттенка насыщенной фуксии.

Кружащая голову и поистине ошеломляющая торжественность, дух вечных изысков и грациозности, слабый аромат вина, тянущийся невесомым шлейфом особенно за молодыми гостями в нежно-персиковых и розовато-лиловых платьях и белых туфельках на маленьком, но устойчивом каблуке, царит здесь ежечасно, так же как светят в рассветную пору самоцветы невероятно далёких и чарующих звёзд. Путешествие в это место поистине удивительно, оно дурманит голову и радует глаз, привычный к неприятным и бледным родным пейзажам. Но порой нужно знать, когда стоит вовремя остановиться, чтобы не утонуть в этой нереальной сказочной идиллии и не стать её вечным заложником. А впрочем, если это кого-то волнует, то можно просто легонько пригубить местного пьянящего вина глубокого вишнёво-сливового оттенка. И тогда все тревожащие мысли утомлённый от действительности рассудок улетучатся, растают в суматохе дня, как сахар в чае.

И будет извилисто литья ручейком Аммровских долин мелодия заколдованной лютни, и будут петь вечно молодые и извечно прекрасные эльфийки старинные баллады, восхваляющие свой трагический и благородный путь, и будешь ты среди этого карнавала лжи и притворства изрекать же ложь и притворяться, пока не наскучит водить за нос себя же самого.

Войдя в свою комнату, Клементина нервно вздохнула и уселась в любимое кресло с кружкой сахара в руках. Неугомонная фея осторожно приземлилась на подлокотник и вкрадчиво спросила незабываемо басовитым голосом:

– Клементиночка, ты злишься на меня за то, что я уговорила тебя пойти туда?

Девушка демонстративно молчала. Мими выжидающе смотрела на барда, накручивая фиолетовую прядь на палец.

– Ну, ответь же, – не выдержала муза. – Злишься?

Наконец канийка отрицательно помотала головой.

– Фух! – Заявила фея, – у меня прямо от сердца отлегло…

– Тсс! – Вдруг шикнула на неё бард. – Что это?

В комнате тихонько раздавалось странное журчание.

– Мими, ты слышишь?

– А?

– Странный звук.

– Не, не слышу ничего, – крылатая очень старательно состроила демонстративно удивлённое лицо.

Клементина прислушалась. Где-то тихо журчала вода. Она поставила кружку с сахаром на столик и встала из кресла. Звук отчётливо слышался из-за ширмы с бадьёй для купания. Девушка заглянула туда.

– Мими! Это ты сделала?!

Одно из вёдер было опрокинуто, и вода разлилась широкой лужей, просачиваясь сквозь щели в полу.

– Мими! Немедленно лети сюда и объяснись! – Клементина схватила тряпку и яростно швырнула её в лужу.

Хулиганистая фея не спешила попадаться девушке на глаза, что только подтверждало её вину. В комнате раздалось три чётких стука.

«Твою ж ламию!» – выругалась про себя Клементина, прошагала к двери и отперла. Первое, что она увидела – это объёмный шарф. Сатиновый такой шарф, тёмно-красного цвета. Из него торчали чуть потёртые кожаные штаны, заканчивающиеся крепкими сапогами. Шарф был плотно намотан в несколько слоёв и кашлял.

– Простите, – произнёс он вкрадчиво. И девушка перевела взгляд выше. Красивый подбородок, потрясающие губы, изящный нос и невероятное золото пары эльфийских глаз. Ах.

– Простите, – повторил шарф чуть хрипловатым мелодичным голосом, – Вы меня залили. Клементина восхищённо пялилась на незваного гостя и молчала.

– Я – Ваш сосед снизу, – пояснил светловолосый эльф.

– Вы любите яблоки? – Вдруг спросила бард. Сосед коротко кивнул и непонимающе уставился на канийку.

– Я тоже их люблю, – согласилась она, – просто замечательные фрукты, особенно редкий умойрский сорт. Как Вас зовут?

– Теобальд.

Мими тихонько появилась сбоку и быстро зашептала в небольшое канийское ухо:

– Ты должна мне спасибо сказать за опрокинутое ведро, иначе как бы ты с ним познакомилась? Тоже за сахаром бы пошла? Согласись, было бы странно спускаться за сахаром на этаж ниже, если рядом есть соседи. Так что это был самый приемлемый вариант, поэтому даже не вздумай на меня ругаться. 

А Клементина, не слушая её, смотрела на Теобальда и улыбалась. А тот смотрел на неё как на душевнобольную. И кашлял.

– Давайте я Вам травок заварю, а то Вы так кашляете… А воду я уже почти вытерла, не волнуйтесь! Я очень извиняюсь. Я даже не представляю, как это вышло…

Пока фея крутилась между ними, руки Клементины как-то сами собой схватили эльфа под локоть и втащили в комнату. По пути к креслу она продолжала лепетать:

– Честно признаться, это просто ведро опрокинулось, Вы знаете, как это бывает, раз – и оно уже на боку, – девушка глупо хихикнула. – А Вы садитесь, садитесь! Вот, сейчас нагрею воды и сделаю Вам отвар с мёдом. В Светолесье просто замечательный мёд, советую, обязательно загляните к Богдану Лютикову, скажите, что от Клементины, он даст Вам баночку самого лучшего мёда, – тараторила бард.

Теобальд выглядел несколько обескураженно.

– Да, мёд было бы хорошо… – Смущённо сказал он.

– Так расскажите мне, как сильно я Вам навредила? Сильно? Надеюсь, не очень…

– Ну… – Попытался было вставить слово мужчина, однако девушка его перебила.

– Отвар готов! Да, отвар готов! Вот ложечка, мёд, кладите, не жалейте, Вам надо много мёда – он лечит, а Вы так кашляете, так кашляете!

– Спасибо, – тупо пробормотал эльф.

– Клементина! – Заорала ей на ухо Мими. – Ты ему слова не даёшь вставить! Заткнись на минутку!

– Ой, – смущённо пролепетала бард. – Что-то я заговорилась. Это всё от волнения. Я ведь теперь преступница, комнату Вашу залила… Так насколько всё плохо?

Она замолчала и выжидающе уставилась на обескураженного эльфа.

– Ну… Ммм… – Молодой человек немного замялся, а затем как-то странно улыбнулся. – На самом деле всё не так страшно. Всего лишь некоторые вещи намокли. Хорошо, что картины остались целы: я – художник.

– О-о-о, очень хорошо! Правда! – Обрадовалась девушка. – То есть это, конечно, грустно и печально, но я рада, что не залила Вам всю комнату.

Эльф расслабился и отпил отвара с мёдом.

– Вы можете купить у меня пару картин, чтобы возместить убытки.

Девушка чуть не поперхнулась.

– Всего пару, думаю, этого будет достаточно. Как Вас?

– Клементина.

– Приятно познакомиться, Клементина, соседка сверху, которая испортила мои вещи, - гаденько засмеялся Теобальд, потом закашлялся, потом снова засмеялся.

Девушка истерично хихикнула. Так они пересмеивались некоторое время, пока залитый художник пил отвар, а Клементина, криво улыбаясь, сидела рядом.

******

Позже, когда эльф ушёл, Клементина закрыла за ним дверь и прошлась по комнате в поисках неугомонной Мими. Обнаружив её на краю своей кровати, Клементина почувствовала волну безмерной нежности – фея уснула, поджав ножки и положив голову на сложенные под щекой ручки. Её фиолетовые кудри разметались по всему лицу, и одна прядка свесилась на нос, поднимаясь и опускаясь при каждом вдохе-выдохе.

Девушка умилённо пялилась на мирно сопящую музу, как вдруг Мими коротко вздохнула и выпалила басом:

– Нубомаг криворукий!

– Тьфу ты! – Очнулась бард. – Мими!

Та сонно разлепила глазки и зевнула.

– Вы уже всё?

– Мы уже всё, – кивнула Клементина.

– Ну и ладно, – неопределённо произнесла фея и села.

Девушка помолчала и пристроилась на кровати рядом.

– Эх, Клементина, – вздохнула муза, – дурная ты баба. Увидела красивые золотые глазки и поплыла… Это любовь? Это романтика? Что же тебе так не везёт?

Канийка опешила.

– Мими, ты что?

– А что «Мими»? – Разошлась фея. – Что «Мими»? – Муза вскочила на ножки и забегала по цветастому покрывалу. – Ты представь себя рядом с этим эльфом чумным! Как он тебя обнимает, а ты голову ему на тощую грудь положила и дыхание от счастья перехватывает – представь!

Девушка представила. Это не вызвало в ней никаких эмоций.

– А Феликс! – Не унималась Мими. – Он же чокнутый! Человеческие ступни эти, патологический аккуратизм… Руководство по обращению с женщинами, ага. «Наша главная задача – подготовить новобранцев к смерти!», – возвестила она басом.

– Ну, подожди, – сказала бард, – Феликс вполне такой ничего молодой человек, вроде приличный.

– Приличный, ну да. Травки тебе заварил, на подносике принёс, – буркнула муза и вдруг спросила, – Замуж за него пошла бы?

– Как? – Сглотнула Клементина.

– А вот так, – демонстративно закатила глаза Мими. – Представь на минуту, что разрешили, наконец, межфракционные браки, пошла бы?  

Девушка подумала. Вздохнула и отрицательно покачала головой.

– Вот, – Мими подняла указательный палец, – этим всё сказано!

Бард скрестила руки на груди и поджала губы. Фея разошлась:

– Ну конечно, только и можешь, что сидеть, мять губы и ничего не делать! Пойди хотя бы пол вытри, уверена – вода сама не высохла. А то Теобальд снова придёт со своими картинами, – съехидничала она.

– Не хочу, – буркнула Клементина, встала с кровати, подошла к большому сундуку и, покопавшись в нём, выудила на свет небольшую курительную трубку и миниатюрный кисет, купленные ею когда-то в одной лавчонке северных кварталов Кэр-Иса на Айрине.

– Это ещё что такое? – подлетела к ней Мими.

Девушка, не обращая на неё никакого внимания, стала молча насыпать табак.

– Ты же не куришь!

Бард, словно назло музе, принялась неумело поджигать трубку.

– Ты с ума сошла?!

– А может и сошла! – Клементина возмущённо затянулась и подавилась дымом. Фея с видимым удовольствием стучала по её спине ручками и ножками, приговаривая:

– Ты посмотри только, ничего без меня не можешь! Непутёвая такая, кошмар! Даже дымить нормально и то не получается!

Девушка плюнула на неудачную попытку покурить, вытряхнула трубку за окно, вытащила из того же сундука крепкий Ледяной Ром с самого Снежного курорта и грустно протопала с ним к креслу.

– Нет, Мими, я считаю, что мужчины зажрались! Обнаглели совсем! Сволочи! – Она сделала хороший глоток прямо из горлышка. – Знаешь, почему мужчины больше не лезут в окна к дамам своего сердца? Потому что открыта дверь! Потому что они считают, что женщины сами должны падать к их ногам! Общество распустилось! – Клементина быстро напивалась. – Мужчины могут говорить похабные вещи, дарить собак за проведённую с ними ночь, читать отвратительные стихи и требовать купить у них картины!

Мими сидела на столике рядом, подперев щёчки, и морщилась от сильного запаха алкоголя.

– А где баллады под окном? Где тайные вздохи и страх прикоснуться? Где клятва на крови и вечный брак? Как жить в этом ужасном мире? – Клементина некрасиво скривила рот, приготовившись реветь.

– Дорогая, – обречённо вымолвила фея, – когда я говорила, что ты дурная баба, я вовсе не имела в виду, что тебе надо напиться и плакать от бессилия и невозможности повлиять на ход событий во вселенной.

Канийка пьяно покачала головой.

– Ты не пнимаешь…

Мими закатила глаза.

– Я бездарн-ный одинок-кий бард. Я никогда – слышь? – никгда не влюбля-я-ялась. – Язык Клементины откровенно заплетался, но она старательно выговаривала слова. - Я так хочу влюбиц! Мими! Ну, Мими! Ты ж говорила, что я найду вдохне… вдо-ховение, когда влюблюсь! Када я влюблюсь?

– Всё! – Мими резко вспорхнула и отлетела в сторону.

– Ты куда? – Удивлённо спросила девушка.

– К музыке! – Гордо и очень торжественно воскликнула фея.

– А? – Такого непонимающего выражение лица у Клементины не было никогда. – К муз… Что?

– Тебе нужно отвлечься.

Коротышка подлетела к лютне, дёрнула за одну струну, за другую, зажала голыми пятками аккорд, чуть не запутавшись в собственном платье, но всё же выдала какую-то мелодию.

– Дуй в свою дудку, – скомандовала она Клементине.

– Мими, я же пьяненькая!

– Дуй!

Девушка взяла дудку, сделала самый глубокий вдох, на который только была способна, и дунула, издав то самое противное шипение, каким шипят обалдевшие лягушки на эльджунских болотах.

– Бе... – Она откинула в сторону музыкальный инструмент, сфокусировала взгляд на дёргающей за струны Мими, и медленно подняла указательный палец.

– Барабан! – Возвестила бард.

Зажав его подмышкой, Клементина выбралась из кресла и принялась стучать, пытаясь попасть в такт треньканью феи, а потом вовсе разошлась и пустилась в пляс. Танцевать она, надо сказать, не умела, поэтому просто активно прыгала, громко топала ногами и размахивала руками, веселясь от души. Мими забросила лютню и, затянув какую-то бодрую мелодию, закружилась вокруг девушки.

– А пойдём к Фель… Фух, Феликсу! – Почему-то эта идея страсть как захватила Клементину и она, шатаясь, рванула к двери. – Попьём отвар!

То, что происходило дальше, бард позже вспоминала урывками. Вот Мими, с перекошенным лицом, пытается её остановить, вот дверь и высокий мужчина, который что-то спрашивает и при этом заваливается вбок, вот громкий звон, раздавшийся то ли в голове, то ли вокруг неё, а затем и вовсе стало темно.

P. S. Да-да, я же обещала что-то интересное выдать в этом месяце. Теперь ты всё поняла, я надеюсь.

Никто толком никогда и не задумывается, каково живётся людям, чья жизнь неразрывно связана с писательством. С бумагами, со статьями, с журналами и газетами, с оформлением всего этого материала и приданием ему какого-то осознанно приемлемого вида. Да, мало кто вообще даже начинает думать в этом направлении, а если кто-то и начинает, то он крайне скоро бросает эту затею и возвращается к своим привычным повседневным мыслям и проблемам.

Канийка со странным именем Сова, к которому она уже успела привыкнуть за свою ещё не настолько долгую, но всё-таки жизнь, встала в это утро рано. Она всегда знала, что в эти дни поспать подольше ей не придётся – надо обрабатывать материал и готовить новый выпуск. Потрепав за крючковатый клюв свою сидящую в клетке пернатую подругу, которая всегда предпочитала дневной сон, и ничто не могло помешать ей воплотить желаемое в реальность, даже неотвратимо приближающаяся дата нового выхода Вестника, Сова заварила себе крепкого елового чая, который ей поставляли один хороший знакомый с Тенебры, и! вывалила на стол! аккуратно разложила на столе все имеющиеся у неё бумаги. Работа предстояла не лёгкая, но всё же довольно приятная, ведь именно из-за нравящихся ей обязанностей редактора канийка и устроилась на эту должность, а не просто от нечего делать.

— Так-так... Что же это тут у нас? — Сова повертела в руках связку пергамента, которую ей вчера вечером настойчиво впихнул один писатель, утверждая, что срок включает в себя время 23:58 и его работу обязаны принять в готовящийся выпуск. — Очередная часть фантастической эльфийской повести. Любопытно-любопытно. Хорошо, это отложим тогда до раздела рассказов. А сейчас нам нужно заняться гайдами.

Комната в одном из домов в Торговом ряду постепенно наполнялась, как стакан, светом. Пряные жёлтые лучи через приоткрытую форточку проникали в квартиру и ползли уже дальше по деревянным доскам пола на кровать и на стену, на картину родного пейзажа Сиверии на ней висящую. Солнце всегда поглощает тень и всегда придаёт краскам будня такой жизнелюбивый, мягкий жёлтый оттенок. 

Канийка делает глоток крепкого горьковатого елового чая, помещает в рот шоколадную конфету, а за ней ещё одну и с головой погружается в чтение. Перед глазами проносится всё – виды родных пейзажей, описанные в прозе, любительская поэзия, которая так и пробивает на ностальгию, особенности классов, которые когда-то были освоены, а теперь больше частью позабыты... Литература, как хранилище воспоминаний – пока она имеет на своих листах слова или рисунки – то, что связывает мир бумаги с миром реальным – она никогда не утратить свою ценность, потому что самое ценное в жизни канийца, орка, эльфа, хадаганца – да кого угодно! – это время. Время, которое он провёл с близкими людьми. Время, которое он потратил на любимое дело. Время, которое он навсегда памятью связал с Сарнаутом – прекрасным и притягательным миром магии, где всё – какая ирония – так просто и так легко, будто в самой жизни. 

Потягиваясь, девушка ощущает, как ноют мышцы рук и слегка приводит ноги – это всё от долгого сидения за работой, впрочем, как обычно. И тогда она по привычке, выработанной ей не так давно, но уже порядком Сове полюбившейся, убирает все бумаги в свою дорожную кожаную сумку и, на прощание окинув взглядом мирный и сонный уют родного жилища, покидает его, тихо затворяя за собой дверь на ключ и пряча его на самое дно сумки. Новоград встречает гостью привычной веселящей душу музыкой, от которой, так и тянет улыбнуться кому-то из прохожих, да вот хотя бы почтальону. Уж сколько лет он тут стоит. Пять? Десять? А всё такой же. И это не может не радовать. 

Махнув рукой, торговцам, Сова, тихо насвистывая себе под нос простенькую мелодию, направляется к большой арке. Серый округлый камень за серым же и таким же округлым камнем сменяется под ногами, в душе что-то расцветает и почти что заливается соловьём. Канийка спешит выйти из города и слегка прибавляет ход. Наконец приятный полумрак арки окутывает её. Ещё мгновение. И вот она уже за пределами столь полюбившейся ей за годы лигийской столицы. 

У каждого из нас есть своё любимое место, и порой очень сложно объяснить, почему именно оно тебе так дорого и так любо. Сапожки радостно стучат по брусчатке, приближаясь к порту. Вдоль деревянного забора шныряют два серых котёнка с яркими зелёными глазами-изумрудами, а у глашатая в ногах валяется в пыли явно довольная и собой, и тёплой погодой рыжий пёс с белыми ушами и пузом. 

Мешки. Склады. Портал. Дома. Деревянная длинная лестница вниз. Ступеньки-ступеньки-ступеньки. Несколько нпс, группкой собравшиеся у стены и обсуждающие, вероятно, что-то невероятно важное. И рыжевласая канийка с золотисто-медными глазами, купающаяся в нежных лучах мартовского солнца, счастливая и открытая миру, как и её любящее Сарнаут мирно бьющееся в груди сердце. Её всегда тянуло сюда... Сюда, в это удивительное место, откуда всё началось. Сюда, где её нога впервые, так неуверенно, встала на тропу служения не только Кватоху, не только Лиге, но и всему этому удивительному и красочному миру, полному загадок и тайн, многие из которых до сих пор остаются без разгадки. Но всему своё время. И всему своё место. Когда-нибудь определённо появится тот самый герой, которому будет по силам разгадать этот мир. Он придёт, как пришли все, но закончит эту эпоху таинственности и мистики. Он обречёт весь Сарнаут на всезнание и горечь, за ним следующую. Но пока... Пока всё в порядке. Пока в порту всё также тихо и лишь слышно пение птиц, слабо долетающее до ушей из раскинувшегося буквально рядом Светлолесья. Пока улицы столиц ещё кипят жизнью. Пока астрал всё ещё бороздят корабли, оснащённые мощными, по последнему слову техники, пушками. Пока кто-то всё ещё блуждает по уголкам Вселенной в поисках очередного чуда. Пока всё это продолжает вдыхать в игру жизнь – её магия не ослабевает, а наоборот, лишь с большей страстью завлекает к себе всё новых и новых людей. 

Мир ждёт своего героя. Быть может, этот герой уже сейчас заканчивает начальный остров и садится на первый в своей жизни рейс до Новограда, а пока... Сова сидит на краю аллода, свесив ноги в бездну астрала и отбросив назад рыжевато-золотистые кудри волос, и смотрит на то, как из-за острова очень медленно проверенной тропкой выплывает большой астральный корабль, на этот раз, увы иль к счастью, пока ещё пустой... 

«Песни цветов»

Где водятся люди,
Там водятся птицы,
Там много красот, 
А в домах есть уют,
Эх, если бы нам
Было дано уродиться
В тех самых местах,
Где родилась ты, Лют.

Мы были бы добрыми,
Пели бы весело,
Пили бы воду
Хрустальную, как лёд,
Но матушка наша
Будет сердиться,
Если хоть кто-то
Сквозь Чащу пройдёт.

Не обессудь уж,
Милая Лютня.
Ты нам по нраву,
Останься же здесь.

Матушку Смерть
Волнуют лишь люди,
Тебе она может не дать умереть.

И будешь ты с нами
Петь эти мотивы,
Прекрасна
Как море,
Горда как ручей.

О, Лют, оставайся.
Не хочется горя
Тебе на дорогу
Нам тебе назвенеть.

О, Лют, оставайся,
Мы просим,
Не надо
На нас так сердито
С обидой смотреть.

Мы знаем,
Что ты имеешь хозяина,
Не бойся, он мёртв будет,
Ты сможешь запеть
С нами и смертью
Окутать сознание
Всего, что ещё живо
На грязной земле.

О, Лют, ну, послушай,
Ты божье создание.
Не грех ли – без голоса?
Не грех ли – не петь?

О, милая дева,
Ты нам по нраву,
Давай же, уйди
И покинь этот мир,
Суровый и грязный,
Весь играми магов
Пропитан он,
Дева лазурных власин.

– Лют! Лют! Лют, очнись же! Ну? Поняла закончилась. Очнись!

Лююююют...

– Лютенка, давай, открой глаза.

Оставайся...

– Лют, милая моя, надо встать.

С нами...

– Ну же, поднимайся!

— А? — золотистые глаза широко распахнулись и уставились на нависшего над ней эльфа, чьё лицо выражало крайнюю степень озабоченности. — Я в порядке. 

— Слава Тенесу... — Ар с облегчением выдохнул, опускаясь на колени на сырую тёмно-синюю с голубыми вкраплениями, словно звёздами на ночном небе, землю. 

Лют осмотрелась. Она лежала на большом и холодном камне, к её великому счастью, почти полностью заросшем толстым слоем неонового салатового мха. Ноги доставали до земли, но только пятками, так как сам по себе валун лежал под углом, будто какой-то великан его так в шутку воткнул в землю, чтобы посмотреть, как скоро тот упадёт, но он не поддался на провокации великана и остался так стоять на века. Голова слегка побаливала, но больше всего тревожила девушку сейчас ярко выраженная острая боль в спине. 

— У меня болит спина... — почти одними губами пролепетала Лют, виновато заглядывая во встревоженные зеленоватые глаза Ара. 

— Как болит?

— Остро... У позвоночника... Будто кинжалом...

«Кинжал! — Ар ударил себя ладонью по лбу. У путников больше не было оружия. Единственный кинжал быть у охотника, а тот ушёл. — М-да... В таком непонятном лесу и без оружия. Нет бы хоть что-то взять с собой. Хоть ножик перочинный. Вот я олух, ну да ладно, как-нибудь перекантуемся»

— Ты идти можешь?

Лют сомнительно покачала головой из стороны в сторону.

— Давай попробуем для начала хотя бы подняться. Давай сюда свою руку, — участливо предложил Ар и протянул навстречу девушке руки.

Лют вытянула руку и с трудом ухватилась за рукава куртки эльфа, тот потянул её на себя, и девушке всё же удалось подняться.

— Ну как? — Ар внимательно осмотрел подругу, как та держалась на ногах. 

— Непонятно пока...  — девушка попробовала сделать несколько небольших шагов, вроде получилось. — Кажется, ничего.

— А спина как? — поинтересовался бард.

— Болит, — виновато пробормотала Лют, стыдливо опустив голову, но тут же поспешила уверить эльфа, что всё не так плохо и идти она может спокойно сама, только не очень быстро. 

Ар сочувственно вздохнул, он понимал, что даже если поляна убаюкивающих колокольчиков позади, то впереди ещё Яскер знает что их ждёт, а в первую очередь – дорога уже через саму Чащу Мёртвых Колокольчиков. 

Большие цветы, источающие яркий неоновый свет и наполняющие прохладный и сырой воздух слабым музыкальным звучанием, стояли массивными фонарями на толстых и упругих стеблях где-то на расстоянии метров трёх или четырёх друг от друга. Впечатление эта картина производила колоссальное. Взгляд, казалось, было невозможно оторвать от созерцания подобной красоты. Где только не побывал за свою относительно недолгую, но насыщенную жизнь Ар, но такой красоты не приходилось ему видеть ещё ни в одной из локаций всего Сарнаута, самого по себе уже достаточно богатого на краски и изыски, чтобы хоть ещё кого-то из его обитателей можно было хоть чем-то удивить. Как оказалось, такие, поражающие воображение любого живого существа, места всё ещё существуют. Дело лишь в том, что до них очень трудно добраться, не умерев или же не уснув вечным сном звенящих нежно-голубых колокольчиков. Эльф и лютня шли не спеша, с природным любопытством и жадностью осматривая колоритный пейзаж вокруг них, как вдруг Лют резко дёрнулась и обернулась. Ар с удивлением посмотрел на подругу – на её лице читался явный испуг и какое-то смутное недоумение. 

Лююют... 

— Лют, что-то случилось? 

Лююют... Милая... Посмотри на нас... 

— Я что-то слышу. Голос. 

Лют... Ты же милая девочка... Не вредничай... Иди к нам...

— Что за голос? — Ар настороженно оглянулся по сторонам, но ничего вокруг не было, даже ветер не дул, одни лишь колокольчики по-прежнему мирно и едва заметно играли тихую мелодию

— Не знаю... Он... Он не мужской или женский... Он будто является сразу роем голосов... 

Лююют... Ты нам нужна... Останься с нами... Останься... 

— Как будто хор? 

— Да, хор детских голосов. Это очень жутко... 

Лююют... 

— И что они говорят? 

Брось этого скрягу, ты никогда не была ему нужна, а была просто инструментом, чтобы заработать побольше денег. Мы же дадим тебе свободу... 

— Какую? 

— Что какую? — не понял Ар и с удивлением заглянул в отрешённые глаза подруги. 

Бесконечную... Бесконечную свободу, Лют... Оставайся... 

— И что мне для этого надо сделать? Убить его? — девушка смотрела на сияющие лазурью цветы и лишь слегка приоткрывала рот, когда говорила. Она слабо повела рукой и указала на Ара, впавшего в этот момент в полное замешательство и ощутившего, что сейчас происходит что-то явно недоброе и опасное. Но до Лют было не докричаться. 

— Лют! Ау! Лют! Ты с кем вообще разговариваешь? Хватит смотреть на эти колокольчики! Посмотри мне в глаза! — эльф подскочил к девушке и, взяв в ладони её лицо, повернул его на себя. — О Яскер... Лют, что ты натворила... 

Глаза девушки были такие же яркие и так же светились неоновым светло-голубым пламенем, которым горели и колокольчики. Взгляд был полностью отрешённый, и, хотя она смотрела будто бы чуть наверх, в глазах всё равно не читалось никакой ясности.

Она была будто заколдована. Лицо стало ещё более бледным и стало тоже немного подсвечиваться голубым, а волосы уже давно светили во всю, словно в них поселилась армия светлячков. Только были они такого странного голубого цвета и что-то трещали на своём, чем-то напоминая цикад, шуршали крылышками, наигрывая странную мелодию перезвонов и шорохов, шёпота гигантских цветов... 

– Какого Яскера, вот честное слово... – тихо пробормотал Ар, вытирая поступившие на лбу капельки пора тыльной стороной ладони. — Я иду уже, наверное, с двадцать пять минут, а до сих пор никого не встретил. И долго ли мне ещё предстоит так бродить по этому Умойрскому Рунд-Ук'у в поисках Лют? Стоп. Что это?

Впереди на уровне земли показалось что-то нежно-сиренево-голубое, сердце пропустил удар. Лют. Ар стремглав бросился вперёд, раздвигая руками мешающую ему колючую растительность, лишь чудом не расцарапав руки в кровь. Дыхание участилось, и в висках отдавал сильными ударами словно колокольный звон. Перед бардом была огромная поляна, засеянная бесконечным роем нежных слабо звенящих колокольчиков. Они были и маленькие, буквально с мизинец, и большие, ростом выше эльфа раза в три, и все звенели на разной тональности, создавая странно прекрасную, льющуюся перезвонами мелодию чарующей колыбельной. И относительно недалеко, в шагах двадцати от эльфа, среди этих самых колокольчиков лежала Лют и, как могло показаться, мирно спала, убаюканная песней колокольчиков. Её волосы почти сливались с цветами и потому из омута звенящих было видно только бледное-бледное, почти фарфоровое, лицо с закрытыми глазами, слабо подрагивающими во сне ресницами и задранным к небу маленьким курносым мирно посапывающим носиком. Бард остановился на краю поляны, словно поражённый. Он никогда такого не видел, да и вряд ли вообще много кто сможет похвастаться, что ему случалось наблюдать такую пугающе прекрасную картину торжества нежно-голубого перезвона над пространством и временем.

– Что... это... такое..? – с трудом выдавил из себя Ар, не веря тому, что сейчас показывали ему его глаза.

– Это Чаща Мёртвых колокольчиков, куда вы, ребята, как раз так и мечтали прийти, — вдруг раздался откуда-то слева хрипловатый голос, очень знакомый. Эльф быстро обернулся и увидел того, кого не ожидал сейчас уже встретить. Это был охотник. Он сидел, привалившись спиной к большому дубоподобному дереву на окраине поляны и взатяг курил трубку, откуда-то у него вдруг взявшуюся. 

– Что с Лют? – Ару не понравился тон мужчины, тот был как-то слишком саркастичен и полон иронии.

– Она уснула, — меланхолично пояснил мужчина, затягиваясь какой-то травой, которую он курил и от которой в воздухе парил неприятный сладковато-преющий ароматец.

– И когда же она тогда проснётся? Может, если тебе и некуда спешить, то мне очень даже надо торопиться, а Лют пойдёт вместе со мной.

– Зачем тебе всё это? — так же меланхолично и отрешённо спросил охотник, медленно переводя взгляд уставших сонных глаз с девушки на парня. 

– Что? — поразился Ар, часто-часто заморгав, будто желая согнать наваждение. 

– Я спрашиваю, зачем тебе всё это? — лениво и с явной неохотой пояснил тот и добавил. — Я дам тебе добрый совет, но только по доброте душевной, хотя лучше тебе бы всё же к нему прислушаться. Как бы потом не пожалел о глупости, тобою же и сотворённой. Не буди девочку, дай ей выспаться. Она и так сама не ожидала, что окажется в такой непривычной для себя форме, она не думала, что ей придётся терпеть и выносить все эти тяготы. Зачем ей это? Разве, по-твоему, она заслужила этих страданий? 

– Нет...

– Ей с тобой не по пути, пойми уже, — прохрипел мужчина, и тяжелый вздох вырвался из его груди. — Иди один. Оставь её здесь, отдыхать. Посмотри, как мирно она спит, будто в родной колыбели. Не стоит её будить. 

– Сколько ещё она будет спать? — твёрдо уведомился Ар, он не был согласен с мужчиной, но сейчас ему было не до доказательств. Надо было просто хоть каким-то образом разбудить Лют, чтобы продолжать путь вместе. 

– Тебе не всё ли равно? Иди дальше один, — было понятно, что охотник продолжать путь точно не намерен. 

–Сколько ещё она будет спать? — настойчиво повторил эльф свой ранее заданный вопрос. 

– Не будь эгоистом. Ты всю жизнь думал только о себе, подумай хоть раз о других. Оставь её!

– Сколько?! — практически закричал уже бард. 

– Ладно, ты меня утомил... — скучающе и немного разочарованно протянул охотник, с трудом поднимаясь с земли и отряхивая её со штанов. — Она будет спать всегда, пока ты будешь рядом. Лицемер.

Захрустели шаги, и охотник вскоре скрылся за густыми колючими зарослями, окаймляющими поляну колокольчиков.

«Если это только поляна, то какой ужас ждёт нас в чаще... И как же мне разбудить Лют...»

Ар печально вздохнул. Ему было жалко будить Лютню, сейчас, спящая, она была действительно прекрасна и, как могло показаться, была на своём изначально, предназначенном только ей одной месте. Её ресницы слабо подрагивали во сне, а губы иногда то поджимались, то изрекали без звука какие-то фразы – какие эльф никак не мог услышать. Он ещё раз прокрутил в мозгу диалог с охотником, потом тряхнул головой и с опаской сделал шаг навстречу поляне. Потом один. И ещё один. И ещё. Так шаги нарастали, и скоро он был уже по щиколотки в этих странно звенящих нежно-лазурных цветах.

«Почему они мёртвые? Они же звенят, растут. Вон их как много. Что не так с этими цветами?»

В глазах начало немного щипать, а сами они – слегка слипаться, будто бы клонило в сон.

«Эти цветы усыпляюще действуют на всех разумных существ?»

Ар оглянулся по сторонам и с ужасом для себя заметил, что среди нежно звенящих цветов на поляне лежит бесчисленное множество зверьков, видно, по случайности забредших в эти далёкие дали. Вот сурок лежит на боку, поджав к тельцу маленькие лапки, вот какая-то птица распластала крылья по земле, крепко заснув, вот какой-то мышонок свернулся маленьким клубочком у самых ног барда и тихо-тихо попискивает во сне.

«Колокольчики погружают всех животных в вечный сон, и те уже никогда не просыпаются. Да и сами по себе... Они же тоже спят. Вечность. Брр... Надо вытаскивать отсюда Лют, да поскорее. И самому тоже убираться, а то в сон клонит... Того и гляди — сам усну.»

Ар подошёл к мирно дремлющей Лют, нагнулся и с явным усилием, но всё же поднял её с земли, взяв на руки. В какой-то момент ему подумалось, что будет проще перелететь эту поляну, но попытка увенчалась неудачей. Пусть девушка и не была слишком тяжёлой, её даже можно было считать относительно лёгкой, но всё же подняться воздух с ней на руках – это было слишком. Приходилось идти, ноги слегка подрагивали, но так, что было почти незаметно. Нежно-голубые головки колокольчиков клевали, то проваливась в сон, то опять из него выпархивая, и наполняли нежной и очень грустной мелодией, похожей на песнь обречённой на вечное одиночество в молчании Смерти. 

Охотник помялся-помялся на месте, бросил пару виноватых взглядов на растерянную и взволновавшуюся не на шутку Лют, нервно теребящую свои слегка курчавые светло-голубые шелковистые пряди волос, потом перевёл взгляд на серьёзного и имеющего вид осознанного эльфа Ара, который смотрел на него уверенно и не то чтобы безразлично, но одновременно отдавая ему право править айринским балом и в то же время явно выдвигая свою непрошибаемую позицию. Он устало вздохнул, закатил глаза. Небо было неприветливо спело-оранжевым, как созревший и уже порядком напитавшийся соками всей прелести солнца большой и круглый апельсин в толстой горьковатой корочке, в этот клонящийся к полудрёму час. Затем ещё раз пристально посмотрел на не находящую себе от отчаяния места девушку и выдал, смачно ударяя себя тяжёлой грубоватой рукой в кожаной перчатке по бедру:

— Да ну. Нихаз с Вами. Пошло всё к Яскеру. Идёмте, мелкие недотёпы, а то девчушку ведь совсем жалко. Не человек я что ли. 

***

Под ногами сменяли друг друга мягкие, отчего-то пригнувшиеся к земле травинки. Воздух стоял сладковато-влажный, весь насквозь пропитанный яркими ароматами какой-то то ли приторной, то ли, наоборот, горькой зелёной растительности. Тропы как таковой не было. И дороги тоже. Был просто путь, по которому нужно было идти и не задавать лишних вопросов, ответы на которые услышать по-настоящему и не захочется, и не получится – ведь едва ли кто-то даст на них тебе скорый ответ. И данный вопрос стоит не только в том, что едва ли кто-то может не знать ответа, но и в том, что знающий может запросто отказаться отвечать или даже не утруждать себя и лишь притвориться ничего не знающим и не понимающим.

Лес был каким-то странным. С одной стороны, он был полон живой и цветущей растительности: разных цветов и размеров цветы, соцветия – всё это россыпью украшало корневища могучих дубоподобных деревьев. Яркие жёлтые — ползли и обильно вились лианами по стволам и иногда цеплялись за ветки. Малиновые с нежно-розовыми пестиками – крупными балетными пачками венчали короткие корявые сучки. И ещё много было цветов. Решившая пересчитать все их виды, Лют сосредоточенно хмурила брови и медленно загибала пальцы. А когда пальцы на одной, а потом и второй руке закончились, девушка постаралась держать десятки в памяти, но мозг, непривычный к такого вида деятельности, быстро сбился. И Лют опустила руки, смирившись с тем фактом, что разнообразие слишком велико и не поддаётся счёту. 

— Вы когда-нибудь бывали здесь? — полюбопытствовала девушка у охотника, который шёл очень быстрой походкой, при этом пристально осматриваясь по сторонам и всегда держа руку на рукояти хищно поблёскивающего стальным лезвием большого кинжала.

— Приходилось бывать, да, — неохотно протянул мужчина, вспоминая что-то очень далёкое и мало приятное, так как губы его сжались сильнее, отчего слегка почернели, а кустистые седые брови сошлись к переносице.

— А меч у вас откуда такой? — всё не успокаивалась девушка. Ей казалось, что разговоры помогут ей дышать легче, свободнее, но какое-то странное ощущение чего-то неизбежного и определённо пугающего тяжёлыми тисками всё ещё сковывало сердце. 

— Этот? — охотник улыбнулся одними краешками губ, одна из которой, было видно, рассечённая, и ловко выхватил из ножен скромно сверкающий кинжал, украшенный множеством царапин-шрамов, но ни одной трещиной. — Это иной верный старый друг. Я получил его однажды от старого бродяги-хадаганца. Он забрёл в нашу округу и что-то больно подозрительно слонялся по окраинам поселения. Тогда я был ещё в хороших и даже приятельских отношениях с поселенцами. И потому они нередко сами обращались ко мне за помощью. Так было и в тот раз...

Тогда в деревне нас... я говорю нас, потому что я тоже тогда жил в ней... было намного меньше, чем живёт сейчас. Я был относительно молод, но уже достаточно известен своей тягой ко всему, что хоть как-то намекало на опасность. Глупым был. Глупым и смелым, а это худшая сочетаемость, но мы сейчас не о том. Жил я, значит, в нашей деревушке. Знал всех и каждого в лицо, мы с друзьями часто встречались выпить – таверна была всего одна тогда на всё поселение, это сейчас их там, как закопчённой рыбы в сиверских просторах. А тогда таверна была одна. И называлась она «Счастливый орк». Дело было в том, что владельцем был, как это ни странно, орк, Дариан. Удивителен был товарищ, но очень весел и приветлив к гостям, много за квас не брал, а потому любили его... Ну, добрым словом, все любили. И вот, сидим мы, значит, с друганами в таверне, в «Счастливом орке», выпиваем по привычному и ведём беседу о том, о сём. О чём ещё может быть беседа у трёх отбитых вояк, не знающих себе места и покоя, вечно лезущих во всякие неприятности. Официантка, милая каниечка, уроженка Умойра, как раз поднесла нам тут вторую порцию, а Горг, мой друг, и говорит, что, вот мол, появился какой-то странный тип у нас в поселении, бродит будто только по окраинам, в центр не суётся. Перепугал всех здешних хозяюшек, они детишек на улицу не пускают, а те любопытные – всё равно сбегают. А те-то волнуются поди как за своих чад ненаглядных. А ещё будто ходят слухи, что этот человек очень горбат и всегда ходит в плаще и даже на голову его всегда натянут капюшон так, что лица не рассмотреть. Короче, боялись его все местные.

И вот пожаловалась Горгу одна местная семейная женщина, что очень переживает за своё дитя, а тот её и слушать не хочет, всегда сбегает посмотреть на «чёрного колдуна». Попросила она его передать это мне, значит, так как мне местные доверяли больше, чем прочим. Друзья мои обижались на это поначалу, да потом привыкли. С кем не бывает. Не я же виноват был в этом. Вот и передал мне, значит, Грог всё слово в слово. Я залпом допил уже третью порцию и самодовольно изрёк, мол, сегодня же всё и решу сам, да так, что этот недоколдун не посмеет здесь своего носа более показать. Будет сам трястись в страхе, просто вспоминая меня. И, уверенный в собственном превосходстве, оставил я своих друганов да побрёл прямиком к окраине деревушки, не заходя домой, не взяв никакого с собой оружия и даже не предупредив родителей, куда я ушёл. Глупый был, что сказать. Очень глупый. И понаивнее любой девчушки. Ох, и аукнулось мне потом это... 

Пошёл я, значит, на окраину, чтобы найти этого чудика заблудившегося, который распугивал всю округу. Вообще, странным мне показалось, что так неимоверно тихо было в этих местах. Нет, я понимаю, наша деревушка и сейчас не такая большая, а тогда была вообще с половину отрубленного мизинца. Но ведь чем меньше людей, тем меньше шума. Однако и уровень шума немного другой. Понимаете ли... Когда людей мало, шума от них тоже мало, но в такой ситуации даже очень и очень слабый шумок, который бы не заметили люди, скопившиеся в большую компанию, слышен на далёкие и даже прилично расстояния. Поэтому здесь я ожидал слышать какой-то фоновый лёгкий шум – жизнь местных. Не знаю, там, штопанье белья, тихая ругань, доносящаяся из-за бревенчатых стен избы, да хоть что-то, Яскер его побери! Там не было ничего! Будто всё вообще вымерло. И оттого должно было мне сделаться хоть капельку, да жутко, но нет. Глупцы вещей очевидных не замечают.

Нашёл я его, короче. Не то чтобы с трудом, но попался на глаза мне этот вертихвост не сразу. Ух и глаза были у этого зверюги. Он, понимаешь ли... — охотник обратился к Лют, слушающей увлёкшую её историю во все уши. — вроде как хадаганец. Это я сразу понял по нашивке у него на рукаве плаща да и сам он был щупленький, но какой-то дикий. Точно зверь. Гнулся, отходил на цыпочках и тихо шипел, когда я приближался. Ухватил я его, значит, за плащ, рванул на себя и как... вижу! Хвост! Точно хвост. Не прайденовский, этих ребят мы хорошо знаем, не зэмовский, их бы тоже я вмиг распознал. Всякие гости сюда захаживают. Не всегда в своём уме, правда, и не всегда живые, но не суть. Хвост у него был не беличий и даже не кошачий, а крысиный. Лысый такой, серо-розоватый, не очень длинный, но почти достающий до земли. Он безжизненно висел, словно пакля. Очнувшись от увиденного, я быстро перевёл взгляд на этого чудика и постарался свободной рукой скинуть с него капюшон.

Из-под ветхой ткани, видимо, ситцевой, но сшитой в много слоёв, на меня смотрели два очень маленьких глаза, глубоко въевшихся в лицо. Один из них был, видимо, природный, светло-коричневого цвета. А второй... Второй был ярко красный. И так светился. Ух. Страшно вспоминать. Такие ужасы. Никогда я ещё такого уродства не видел. Поражённый, я ослабил хватку, чем он не преминул воспользоваться и тут же вырвался из моих рук. Не знаю, что им руководило. Животный инстинкт, что ли. Я никак не мог его понять. Как он действовал? Зачем?

Вырвавшись, он отчаянно рванул прочь. Только тут я догадался, почему он так сильно горбатился. Это стало для меня очередным потрясением. Потому что рванул он от меня на четырёх лапах. Или руках. Яскер его б побрал! Не знаю, как это объяснить! Но вы меня поняли. Я, короче, побежал за ним. Бегу и думаю, что какая-то явная несуразица происходит. От меня улепётывает хадаганец с крысиный хвостом ещё и на четвереньках почти, а я не могу его догнать! Наконец, я подскочил к нему и снова прыгнул вперёд, чтобы повалить его всей тушей на землю. Только он верткий был. Ух. Так шмыгнул вперёд, что я решил, будто всё потеряно и он вот-вот смоется, но всё равно постарался ухватить его хоть за что-то. Как же был я удивлён, когда понял, что в руке моей оказался зажат его крысиный хвост. Мерзкая штука, я вам скажу. Гладкий, скользкий и очень холодный, будто мертвеца за руки трогаешь. В какой-то момент в голове у меня мелькнуло, что хвост не настоящий — это маскарад, что он сейчас его скинет и удерёт от меня в лесок, а его потом ищи-ищи, никогда не найдёшь в этих зарослях. Но к моему удивлению, из попытки зверя вырваться ничего не вышло, хвост ему мешал это сделать, и как тот ни бился, ни рвался и ни метался из стороны в сторону, ничего у него не вышло. Удостоверившись, что крепко держу этого крысёныша, я поднялся. Выглядел я, наверное, очень внушительно, а может, даже пугающе. Пыльный, грязный, всклокоченный, как новорождённый птенец полуночницы, с горящими глазами и сбившимся дыханием.

Я потянул эту тварь на себя, он не хотел, вырывался. Тут я увидел, что у него очень длинные когти, некоторые из которых сломаны. Я представил, как он полоснёт меня этими когтями по горлу, и мне сделалось дурно. Нет, я, конечно, не брезгливый, но не люблю я, когда кровь хлещет. Неприятное зрелище, да и рубашку потом Яскер отмоешь. Это существо пищало и шипело.
Вдруг у него в руке меж когтей показался кинжал. Большой такой, сияющий в лучах пока ещё не ушедшего на покой — спать — солнца. Да-да. Этот самый кинжал. Не знаю, как он вообще держал его в руках. С такими пальцами, которые можно переломать одним лёгким нажатием да ещё и с такими когтищами. Нет. Не знаю я, как он вообще умудрился его взять. К этому моменту я почти уверился, что передо мной чистой натуры зверь. Он не вёл себя, как хадаганец, прайден, орк, да кто угодно. Он действовал, как голодное и дикое животное, которое поймали в тиски. Разница была лишь в том, что этими тисками был тогда я, а у него был кинжал, которым он попытался меня полоснуть, но вышло у него это очень неумело.

Потом был ещё один выпад и ещё. Я всё пытался его как-то утихомирить, успокоить, зажать, чтобы он не шевелился, но он явно не желал успокаиваться. Со скрипучим писком он вновь махнул лезвием и в этот раз почти удачно. Оно проскользнуло у меня в паре сантиметров перед глазами, а потом криво пошло вниз и всё-таки чиркнуло по губе. Я ощутил, как что-то холодное очень быстро прошлось по коже, а потом губу слабо защипало. Я облизнул её языком и ощутил во рту металлический привкус крови. Задел, зверюга. Хорошо было, конечно, что он оружием управлять вообще не умел. Было видно, что оно как-то ему знакомо, будто что-то разумное, старое, давно забытое ещё осталось в этом чудовищно уродливом существе. Мне удалось выбить у него кинжал – тот, звякнув, упал на дорогу. Но в этот момент я упустил этого чудика. Он вырвался из плаща, за который я его, собственно-то, и держал, и рванул прямо в этот лес, да так, что тут же скрылся в густых зарослях. Только ветки хрустели.

Когда он удирал, я видел только, что кожа у него на теле серая-серая, как мёртвая или зэмовская, а на спине очень много белых следов от шрамов. Не знаю что это было за существо, да и не очень-то хочу до сих пор знать, если честно. Мне и так неплохо живётся теперь. Вернулся я назад с кинжалом. Друзья тогда надо мной посмеялись, мол, неудачник и никчёмыш, не смог поймать простого прохиндея, а навыдумывал сказок всяких, да таких, что только животы от смеха и лопались у всех, кто слушал мой рассказ. Не поняли меня ребята, не поверили. Да, я и обиделся на них тогда. Сильно обиделся. И ушёл вот жить подальше. Сам всё построил, сам всё обустроил. Живу, не жалуюсь. Потом только одна женщина ко мне приходила. Приходила, благодарила, говорила очень много каких-то вещей о своём ребенке, об этом крысином чудике и о том, какое я ей и всему поселению одолжение вообще сделал. Да, собственно, она-то и подарила мне эти сапоги, — охотник кивнул на ноги Лют. — Подарила и ушла. Нет бы хоть чаю принесла или ещё чего полезного. Утюг там. Не знаю. Котёл. Нет, она принесла сапоги. Ну, принесла и принесла. С тех пор я её и не видел-то никогда, а лет-то много прошло, ох, как много... Вот.

Вот, такая вот история. А кинжал мне достался. Правда, странно то, что я больше никогда не видел, чтоб он так ярко светился, как тогда, в тот самый день. Может, я был слишком под впечатлением от происходящего, может, ещё что. А может, и вообще мне это всё привиделось. Но кинжал вот со мной до сих пор, да и шрам на губе тоже уходить никуда пока не собирается, — он усмехнулся и с воодушевлением осмотрел своих спутников, притихших за время его рассказа. — Ну, что скажешь, бардёныш? Такого тебе ещё слыхать не приходилось?

— Нет, не приходилось, — миролюбиво согласился эльф, про себя отмечая, что охотник явно преувеличивает многие факты из своей истории, возможно, чтобы просто похвастаться, но спорить он на эту тему не собирался. Ему хватало быть довольным оттого, что мужчина повёлся на провокацию Ара и сам, добровольно пошёл с ними дальше. Иначе это дело могло бы обернуться катастрофой. В конце концов, эльфу было известно, что охотник здесь всё-таки бывал, он сам об этом как-то случайно упомянул и не один раз. Однако, странно, ведь история была начата как раз в ключе «был ли когда-то он здесь», а закончилась тем, что в лес охотник так и не зашёл. Что-то здесь было явно не так просто, как могло показаться. Но Ар предпочёл молчать и не задавать лишних вопросов.

У него вызывал смутное опасение как сам охотник, так и его истории. Было в нём что-то, что нельзя было объяснить простыми словами, но за что цеплялось сознание и разражалось отчаянным криком о помощи. Но понять, что же именно не так с этим мужчиной в возрасте с сумасшедше седыми бровями было очень непросто, и Ар бился над этим вопросом уже не первый час их пути через зелёные заросли. Что-то было явно не так.

– Лют, ты не поможешь мне достать карту? – эльф обернулся в предположительную сторону Лют, но её нигде не было, как и охотника. – Что за Яскер...

Эльф остановился и встревоженно завертел головой. Кругом были только деревья, густые заросли непонятных диковинных растений, большинство из которых он видел впервые в своей жизни, и слабо пробивающийся сквозь густую листву крон дубообразных деревьев золотистый солнечный свет, гладящий своими мягкими жёлтыми лучами макушку и барда, в том числе. Лютни нигде не было. И это тревожило Ара в первую очередь. Без охотника дорога ему хоть как-то ещё представлялась, но без Лют – нет.

– Лют? – Ар негромко позвал в гущу леса, надеясь услышать хоть какой-то очень слабый, но отклик. Ответа не последовало. Тогда он повторил уже громче, чем в первый раз. – Лююют?

Никто не ответил и даже не прошуршал, как это обычно бывает в страшных историях. Кругом не было ни живой души. Или это так только казалось. Ар тяжело вздохнул. Он не знал, как именно теперь ему поступить. Но бросать Лют было никак нельзя. Это было бы крайне несправедливо по отношению к ней, да и если бард мог как-никак справится один со всеми навалившимися на него проблемами, то Лют была слишком к этому непривычна. Ещё раз тяжело вздохнув, Ар внимательно осмотрел траву под своими ногами – должны же были остаться хоть где-то хоть какие-то следы.

– Что за трава такая... – удивлённо присвистнул эльф. – Ни одной примятой травинки, ни одного следа. И придумают же боги шутки законов физики, правда вот. Будто заняться им больше нечем.

Пришлось задуматься ни на шутку. С одной стороны, едва ли Лют по своему желанию спокойно так бросила Ара и ушла в абсолютно ином направлении, его уж, тем более, не предупредив. С другой, это он мог случайно отделиться от группы, не заметив, как путники завернули за какое-то дерево, которые здесь были все почти на одно лицо, если у деревьев оно, конечно, может быть. Значит, одно из двух, но что именно.

Конечно, разумнее было бы предположить, что ошибся он, ведь всегда в плохо понятных ситуациях, в первую очередь, принято примерять вину на себя – к лицу ли она тебе и как сидит по фигуре, не слишком ли облегчает или жмёт. Что-то говорило, что в этот раз вина лежит никак не на барде, но объяснить он это никак не мог и потому принял за данное, что ошибка было совершена конкретно им и, в том числе поэтому, теперь ему придётся её исправлять.

Ар закрыл глаза и напряжённо задумался, он старался отыскать в своей голове тот момент воспоминаний, когда в последний раз видел или слышал Лют. Казалось, это было совсем недавно. А это значит, что он никак не мог уйти очень далеко от них. Посмотрев на носки своих ботинок, Ар повернулся на ровные 180 градусов и очень медленным шагом, хотя что-то так и подбивало его изнутри ускориться, даже побежать, пошёл прямо, внимательно осматриваясь по сторонам и искренне стараясь припомнить хоть какие-то малейшие детали, которые он мог заметить, запомнить, хоть как-то уловить боковым зрением по пути сюда.
Задача это была не из лёгких, но другого пути у него сейчас просто не было. 

– Я не могу больше идти... — уже с десять минут настойчиво ныла Лют, усиленно растирая и без того уже порядком покрасневшие, изъеденные красными капиллярами глаза. — У меня ноги болят... Ар... Ну Ааааар... Ноги... Устали... 

– Чего ты хочешь от меня-то, — непонимающе усмехнулся эльф. — Ты сама, как только увидела эти монстровидные сапоги, заканючила, что хочешь идти только в них и ни в чём ещё. Сама, заметь. Помнишь? 

– Помню, — недовольно пробормотала себе под маленький курносый носик Лют и тихо фыркнула. 

– Ты ещё что-то сказала тогда... Вроде того, что выберешь их исключительно потому, что у них на застёжке золотая ящерка с изумрудным глазом. 

– Нет! Совсем не так! — возмутилась девушка и топнула ногой, несильно ударившись и слабо завыв от кольнувшей в ступне боли. – Во-первых, там не была, а есть. Во-вторых, не ящерка, а варан. Это сказочное драконообразное мифическое существо. Старинные баллады говорят, они были предками наших нынешних язесских драконоидов. В-третьих, не золото, а начищенная до блеска медь. И в-четвёртых, у неё глаз амброзиевый, а не изумрудный. 

– Да не придирайся, хорошо же всё было, — устало проговорил бард, широко зевая. Спать ему хотелось ужас как. Сегодня ночью нормально выспаться Ару так и не удалось. После шестичасового тяжёлого мужского разговора в голове его пчелиным роем метались скомкавшиеся обрывки мыслей. В горле было сухо, будто припорошило, но не снегом, а мелкими острыми камушками жёлтого морского песка. 

Путники шли, взметая в воздух песочную пыль дороги – зрелищем это было не то чтобы очень интересным, но достаточно красивым. Всё будто бы погружалось в какую-то дымку, затуманивалось – и всё вокруг начинало казаться ещё более магическим и странно таинственным. Будто деревья умеют слушать. Будто ветер что-то шепчет, пролетая и рассеиваясь среди крон деревьев и бесчисленных рядов травы. Трава гнулась так, что, если нагнуться к самой земле почти и посмотреть на неё с такого не привычного для обзора ракурса, можно подумать, что это громадная армия, столкнувшаяся в мёртвой схватке с такой же могущественной и огромной второй армией. И вот теперь, под тихий свист ветра и шуршание ног по дороге да бряцанье ремешков на сумке да сапогах, эта армада просто жила. Жила так, как ей было предначертано – в бессмысленной и беспощадной битве. Едва ли при таких условиях ей суждено когда-то умереть. Да, потери на войне косят ряды эшелонов, но никогда – азартный дух войны, жажды сражения до беспамятства. Какая страшная идея – идея войны. А жизни ради войны – ещё ужаснее и непостижимее. Есть ведь на свете столько прекрасных вещей...

За этими мыслями Лют поймала себя, когда её так называемые спутники остановились, а она, так как не обратила на это ни малейшего внимания, просто максимально осторожно, ибо засмотрелась под ноги на всю это песчаную пыль и недалеко лоснящуюся жизненным соком и сладковатым ароматом траву, врезалась в дерево – аккуратно – головой. Больше ничего толком не пострадало, только нос зацепило какой-то маленькой веточкой и на нём теперь красовалась маленькая ровная розовая полосочка, на которую, как бусы, были нанизаны крохотные жемчужинки крови.

– Ой, — неосознанно изрекла Лют, ощутив неприятные последствия столкновения. — Что..? — ощупывая маленькими бледными пальчиками нос, она отошла на несколько шагов назад и удивлённо приподняла голову, впивая недовольно-поражённый взгляд в так невовремя выросшее на её пути дерево. — И чего ты тут забыло... — сердито проворчала Лют, хмуря ровные светло-голубые брови и раздражённо сверкая жёлто-песочными глазами, в которых плавилось при высоких температурах, вызванных лютневским гневом, золото. 

– Лют, ты как? – раздалось где-то совсем рядом, и взволнованная физиономия эльфа возникла будто из-под земли у самой девичьей фигуры. 

– Нормально, – недовольно пробурчала девушка, с трудом сдерживая слёзы.

– А смотреть вперёд – нет?

– Нит, — хлюпнула носом Лют.

— А куда же ты тогда смотрела, а?

— Под ноги, — совсем задавленно проскрипела девушка и разразилась слезами обиды, сползая на пыльную и твёрдую землю. 

— Вот мы и пришли... — с тяжёлым вздохом вырвалось из груди сопровождающего, и он почесал затылок. — Не знаю... Есть ли вообще вам смысл идти туда, и если да, то надо ли мне вообще помогать вам. Небезопасно это. Весьма. Я же говорил. Гиблое место. 

Лют к тому времени уже поднялась на ноги и внимательно слушала речи охотника, изредка поглядывая на сосредоточенно-задумчивое лицо барда, выражающее крайнюю из степеней задумчивости. Он размышлял, к сожалению, как показалось девушке, не вслух. Может быть, так она смогла бы хоть что-то понять и хотя бы попробовать чем-нибудь помочь, если была бы возможность. 

— Мы можем пойти сами, — наконец проговорил Ар, поднимая на охотника серьёзный взгляд глубоких, как омут, и искрящихся чистой обдуманной искренностью глаз. 

Лют тихо ахнула, после чего описала глазами восьмёрку бесконечности, горестно вздохнула и задрала голову к небу. Неба был виден только небольшой кусочек. Может, он был бы чуть больше, но шея нещадно болела от такого изогнутого положения, потому Лют не стала дальше экспериментировать. Большая же часть небесного покрова была съедена лиственной дубравой, навалившейся, как стог сена, на дорогу своей пугающей изумрудно-зелёной массивностью и толстыми стволами деревьев, чем-то напоминающих старые тысячелетние дубы, которые, казалось бы, за это время уже должны быть порядком покалечены и жить на последнем издыхании, но, на удивление всем и вся, по прошествии стольких лет они не стали ни на каплю несчастнее или слабее. Наоборот, казалось, с каждым годом стволы всё крепли и крепли, словно обрастали новой корой, а по венкам-канальчикам текла новая и вязкая древесная кровь – оранжевато-жёлтая смола, сильный аромат от которой жадно заполонял всё вокруг, будто бы завоёвывая себе территорию леса и всего, что в нём в той или иной степени находилось.

— Ар... Мы... — Лют, наматывая на палец нежно-голубую прядь и бегая глазами, неуверенно обратилась к барду, её щёки тронула лёгкая краска неловкости и смущения, и она совсем шёпотом закончила, наклоняясь к самому уху эльфа. — Мы же там не пройдём без него, ты понимаешь же, да?

Бард никак не отреагировал на поставленный вопрос и снова повторил уже ранее прозвучавшее заявление. Выглядел он в этот раз ещё более серьёзным, чем раньше. 

— Мы можем пойти сами.

— Конечно, можете, — с горькой улыбкой заметил сопровождающий. — Вы можете сами пойти, но вот выйти... 

— Да нам выходить и не особо надо, — равнодушно сказал Ар, не ведя и бровью. — Нам надо дальше. А Вы, если не хотите сопровождать нас через этот лес и так уж опасаетесь за свою жизнь, идите домой. Сидите в старом кресле, жалуйтесь на соседей да пейте горький чай. Мы и так Вам порядком благодарны и обязаны.