Эльфийкою веселой
Порхала тут и там –
По городам и селам,
Лугам, лесам, горам...

То квесты выполняла,
Вела борьбу со злом,
А то в Астрал летала
С друзьями – за голдом.

Мы возраст забывали
И пояс часовой,
В Безвременье сбегали –
Побыть вдвоем с Тобой...

Дружили и влюблялись
Взаправду и всерьез!
Мы от души смеялись!
А сколько было слез...

И нежных объяснений,
И ревности волна,
Прощаний и прощений
Испили мы сполна...

Ах, милые Аллоды,
Игра беспечных дней...
Пускай проходят годы,
Я – возвращаюсь к ней!

Я сбегаю от серых будней в фантастический мир АО,
где мне радостней и уютней, где мне даже зимой тепло...

Суслангер

Сладким свистом запевающая пустыня, по которой горстками разбросаны сказочные миражи - оазисы, окаймлённые рассыпавшимся на бусины ожерельем изумрудов салатово-бирюзовой амброзии, воодушевлённо сверкающей своими гранями при свете жаркого солнца.

При каждом её шаге витые локоны, слабо отливающие золотом в приглушённом свете гостиного зала, забавно подпрыгивали, распускаясь и вновь собираясь в пружинки, а вплетённые в причёску диковинные перья да каштановые листья ритмично покачивались взад-вперёд, щекоча воздух. 

Грациозная походка, изящные очертания и смиренная улыбка на устах. Амброзиевые кристальные гроздья в её руках кажутся непривычно крупными нефритовыми бусинами, они почти что сияют своей салатовой изумрудностью на фоне бледной кожи благородного оливкового оттенка. Кристаллы, будто обработанные искусным мастером, переливаются в лучах жаркого июльского солнца, отбрасывая солнечных радужных зайчиков, и кажутся такими лёгкими, почти невесомыми в руках прекрасной будто бы фарфоровой нимфы. 

Её шаги тонут в тишине залов, россыпью шелеста подземных озёр Суслангера, в которых зреют зеленоватые кристаллы и тянутся к небу, скрытому за плотной массивной земной коркой. Кремово-золотистая ткань, словно молоко, струится многочисленными складками, огибая плавные контуры девичьего тела. Платье кажется почти невесомым, как и сама девушка, она будто плывёт по пустыне, лишь носками грациозного изгиба ступней в кожаных сандалиях, касаясь раскалённого под вечным жаром суслангерского солнца песка. 

Ледяной металл замысловатого браслета холодит кожу, заставляя её слегка подрагивать при каждом лёгком движении. Её глаза смотрят внимательно прямо в душу, нежным ветерком пробегаясь по поверхности, оставляя за собой едва заметный след линий тонких пальцев. 

Никто не знает, куда идёт эта нимфа, и никому никогда не узнать её мыслей, не понять чувств. Она - то, что невозможно распознать, что существует где-то за гранью нашей реальности. И если когда-нибудь она исчезнет, то едва ли хоть кто-нибудь в этом мире заметит это.

Она уйдёт тихо, незаметно, растворится в воздухе и сольётся со стенами, оставив после себя в воздухе лишь сладковатый аромат фиников и прохладу влажного ветра, пришедшего откуда-то с пряного севера, где жизнерадостно только что пробушевала буря жадных до крупиц жизни штормов...

Сиверия

Вечные льды, вечная мерзлота и вечный холод. Круглый год стоит зима, и снег круглый год не тает. Равномерный слой пуховой перины, сотканной из тысяч и тысяч снежинок, давит своей тяжестью на окаменевшую, или если точнее, оледеневшую землю. Кристаллы соли сияют на солнечном свете, отливая радугой и отбрасывая радостные блики. Шебурлящий поток холодной, как ад, воды, местами пробивший толстую ледяную корку, сковавшую все здешние реки. Мир льда. Льда и снега. И сидящая на промёрзлых каменных ступенях величественных каменных врат старуха в непропорционально большой фуфайке на бараньем меху. 

«Здесь одни орки да медведи... Тигры да водяная нечисть... Хоть бы завезли что-нибудь симпатичное, например вишнёвое дерево» — пожаловался бы кто-то, да зачем; деревце бы тут не прижилось, а красоту губить жалко б было. 

Старуха молчит. 

Она всегда молчит. Молчит, как камень, как гора, как снежная гладь уединённых полян, как самый громкий крик немого сарнаутца, заплутавшего в этих странных и мёрзлых землях. Да и вообще она достаточно редко показывается кому-то на глаза. И дело не в том, что у неё крохотные неприглядные глазки или грубые широкие ладони, всегда согретые шерстяными перчатками. Дело даже не в плоском лице и коренастости старческой фигуры. Нет, здесь внешность никогда не играла никакой роли. Просто она слишком не любит суету. 

Ей по душе это место. Эти бесконечные снежные долины и поля оледенелого камня. Злые мертвецы, разгуливающие поблизости от своих могил, громко звеня цепями и грохоча тем, что ещё осталось от костей. Голодные рыжие и белые тигры, которые всегда ходят поближе к туристическим тропам и низко опускают свою тяжёлую голову с выступающими внушающими страх клыками. 

У неё была устоявшаяся с годами привычка вставать рано утром, когда спит даже ещё само солнце, а месяц клюёт носом, проваливаясь в по привычному холодный дневной сон. Она черпала ведром из ближайшей от неприметного, скрытого от глаз в вершинах гор шатра реки воды, относила его домой, громко хрустя свежим жемчужным снегом, там умывалась и, заварив себе крепкого елового чая, выносила на улицу небольших размеров табурет и любовалась извечным видом, от которого каждый день, сколько бы лет она не поддерживала эту традицию, сердце ухало в пятки, разражаясь чередой гулких ударов. Она проводила обычно так час или два. Смотрела, как сначала белый костёр, а потом уже и просто тонкая белая струйка пара поднимается над белой, как снег, керамической чашкой. А снег здесь всегда был синеватый, будто бы какой-то художник случайно прибег к лессировке лазурным и потом уже не знал как это убрать; в итоге, немного поразмышляв, он решил, что так даже будет и лучше. 

Глаза старухи были невозможно белыми, как самый чистый свет, и смотрели всегда с прищуром, от которого ни одна деталь не могла ускользнуть. Всё она замечала и всё помнила. 

А ещё ей нравился ветер. И он тоже разделял её привязанность к Сиверии, распевая гимны вечному холоду, воем эха разносившиеся из ущелий в застывших сизых скалах по бескрайним просторам севера. 

Дайн

Садилось солнце, и зажигались звёзды, а он всё шёл и шёл, не останавливаясь, не меняя маршрута. 

Тёмные улицы встречали его запахом уже ужившейся там плесени и сильно ударяющего в нос запаха металла, скрипом деревянных оконных рам и криками душ, что никак не могли уснуть. Это были некогда жившие здесь местные. Он слышал их всю дорогу и считал, что это нормально. 

Развалины всеми забытых домов смотрелись при свете луны тёмными особняками, собранными из металлических листов, горы синевато-сиреневого камня, прогнивших досок и больших коробок для переработки мусора. Лишь редкие гости этого царства битого стекла и консервных банок, большие диковатые собаки, в своём сходстве сильно напоминавшие извалявшихся в грязи волков, властителей северных лесов, изредка встречались меж рядов мусорных свалок. И, конечно же, порождения Архитектора, патрулирующие окрестность в компании демонических неоновых гончих. 

Их тихое злобное рычание было слышно в каждом углу; казалось, из каждой щели на тебя смотрели два крупных белоснежно-мёртво-металлических глаза, мечтающих впиться тебе в глотку и наконец испробовать свежей крови. Но было в этом месте что-то, чего боялись и эти разбитые жизнью звери. Это была Смерть. 

Она медленно шла по пустынным улицам этого заброшенного царства нищеты и разбоя, бесформенной тенью скользила по шатающимся картонным стенам жилищ, оставляя за собой бесконечный след из холодящего душу мороза. 

И призраки умерших разлетелись в стороны при виде неё, а собаки прятались в жалких лачугах, испуганно скуля и трусливо поджимая искусственный ободранный хвост. Лишь чёрные тени прислужников следовали за ней, цепляясь своими кривыми руками с изломанными пальцами за края «домишек»; они бесшумно смеялись и улыбались в темноте своими беззубыми улыбками, высматривая опустевшими глазницами следующих жертв, кто ещё жив, кто ещё не ушёл с ними. 

И тот, кто гуляет поздно ночью по разрушенный кварталам, кто слышит зов скорбящих душ, тот, чьё сердце не сцепляет тревога при виде теней от несуществующих предметов, скользящих за ним по пятам, тот повстречает её, Повелительницу Тьмы, жадную до чужих сердец, наполненных осколками звёзд несбывшихся мечт и надежд о любви и жизни в одном сосуде.

Счастье, оно так иллюзорно. Но как же натурально со звоном разлетается оно об асфальт под смех бесформенных чудищ ночи.

Это апокалипсис нравственности, апогей людского уродства и апофеоз этой третьесортной пластиковой драмы под названием  ж и з н ь.

Тенебра

В далёких лесах хвойного севера, где музыка ветра звучит и днём, и ночью, родилась маленькая хранительница тайн, душа старой скрипучей осины, воплотившаяся в живое разумное существо.

Её тёмно-зелёные, как зимняя хвоя, глаза, с золотыми песчинками-вкраплениями светились, выглядывали из темноты, окутавшей Тенебру, сжавшей её в своих крепких, душащих объятиях. Она смотрела на проклятых эльфов.

Эльфы. Казалось бы, самые прекрасные существа во Вселенной Сарнаута. Что же довело их до такого состояния? Боязливость? Стремление к потерянным идеалам далёких веков? А не жадность ли случаем? Разве не жадность была тем, что побудило эту прекрасную расу массово изменять своей природе, обращаясь в красноглазых кровопийц и тёмных некромантов? 

Старая осина, качаясь на ветру, горестно вздыхает и смотрит на грязных взъерошенных мокрых крыс с круглыми красными глазами-бусинами и острыми коричнево-жёлтыми зубами. Они водят пепельно-розоватыми хвостами по едва влажной после ночных дождей земле, стряхивая ледяную хрустально-голубоватую воду с травы, превращая её в струйки водопадов. Крысы всегда обитают рядом с разумными существами, там, где есть неосторожные эльфы, у которых такая очаровательной сладковатая сочная плоть. 

Хранительница тихо вздыхает, и её родная осина в голос ей стонет протяжным скрипом сухого дерева. Существо разочарованно качает головой. Ветер доносит до неё шелест малочисленных лиственных пород, здесь обитающих. Она внимательно вслушивается в эту странную мелодию, что-то в ней разбирая. И ей так безумно хочется снова стать осиной, забраться под твёрдую, потрескавшуюся кору, жадно заглотнуть горечь рыжеватой смолы и с трепетом рассеяться тихим размеренным хрустом веточек где-то на самой макушке. 

Она смотрит на дерево перед собой, по-отечески её жалеющее, она смотрит на свои зеленоватые и очень бледные ладони с кровяными жилками, она смотрит на босые ноги и влажную траву и обхватывает свои колени, прижимая их к груди. Если на Тенебре наступит зима, что будет с этими руками, столь напоминающими слабые февральские травинки?

Новоград, окраины города и торговый ряд

Накидывая на плечи винного цвета пальто, ловко обвязав несколько раз вокруг своей шеи шарф, словно предсмертную петлю, хватаю лежащие на тумбочке перчатки, карточку и несколько мелких купюр. Дверь со скрипом хлопает за моей спиной, а улица уже приглашает в свои объятия. Почти же инстинктивно пихаю вперёд дверь первого этажа, ведь здесь мне всё известно наощупь. 

Выпархиваю из открытой каким-то незнакомым мужчиной двери, приветствуя ласковый октябрьский ветер, поднимающий в воздух распущенные по причине лени волосы цвета горького бельгийского шоколада. В нос ударяет привычный запах дождя и сырого асфальта, как бы это коряво и банально ни звучало. 

Делаю шаг и, следуя своей вечной привычке, чудом не падаю с верхней ступеньки лестницы, но чудом удерживаю равновесие и быстро спускаюсь. Ноги в лёгких сапожках тонут в бесконечных лужах, но мне удаётся покинуть двор более-менее сухой.

Заворачиваю налево, как всегда легкомысленно полагая, что молнии не будут мчать по пешеходной территории, но ошибаюсь и под раздражённый гудок водителя прошмыгиваю перед самым транспортом, вскакивая на поребрик. 

Теперь поворот направо и по уклону наверх, держась за холодные перила. А ветер всё так же дует в лицо, коченеют пальцы. Боком обхожу сидящего в углу вечного пьяницу с мутно-зелёной бутылкой какого-то алкогольного напитка и, спешно сделав ещё один небольшой крюк направо, ловко взлетаю по лестнице наверх. Со звоном колокольчиков открывается дверь, и вот я уже в тепле неустанно работающей каждые двадцать четыре долгих часа в сутки лавчонки. Осталось лишь отогреться и уже пора возвращаться домой.

Умойр, Вышгород

Пряный городской пейзаж за окном, тёплый, словно гранат, прогретый до каждой косточки. Мощённые булыжником улицы с привкусом цитрусов и настолько родного, близкого душе чая... Очарование этого города всегда казалось ей каким-то таинственным и таким сладким, неимоверно кружащим голову и все скучковавшиеся в ней лёгкие бабочки-мысли... Рыжеватая черепица крыш и высокие крылечки, белёсо-серый тёплый, как и всё здесь, камень... Вышгород. Какое мягкое слово. Будто карамель тает на языке. Здесь живёт подлинная красота архитектуры, старинная магия таится в фасадах, а в одном из прекрасных творений зодчества живёт странно-прекрасная девушка. Такая же обворожительно-мистическая, как и сам город... 

Радужка цвета крепко заваренного чая. Тёмные, почти чёрные сияющие теплотой любви стеклянные глаза, приподнятые в невинном удивлении, будто бы на секунду потеряли картинку; и выражение лица стало каким-то рассеянно-удивлённым, далёким и непонятным, но в то же время существующим и таким завораживающим. От неё просто невозможно было оторваться.

Её хрупкий, худощавый силуэт будто бы растворялся в наполненной медово-тягучими тенями комнате, она казалась нереальной, словно призрак, но стояла так близко, что, лишь протянув немного руку, можно было дотронуться до кончиков её вьющихся волос.

Худенькая ручка, сжимающая тонкий беленький шарф, так гармонично сочетающийся с летним салатово-охристом ситцевым платьицем, слегка расслабилась, выпуская ткань.

Она снова потерялась в своих мыслях, 
Растворилась в них, на мгновение забыв о реальности жизни.
Сейчас она напоминала бабочку, такую лёгкую и воздушную, что замерла в трепетном ожидании полёта в никуда.
Её крылья уже расправлены, а в воздухе разливается манящий карамельно-сладкий аромат пыльцы.
Ей дано замереть лишь на несколько секунд, такой короткий срок для того, чтобы подумать, но такой захватывающий и дурманящий голову.
И вот она лёгким движением почти невесомых крылышек вспархивает с места и летит вперёд, в жизнь, к солнцу.
Туда, где всегда есть те, кто любит, и тот, кого можно полюбить;
туда, где тепло душе и сердцу, даже если на улице моросит дождь;
туда, где есть то, ради чего, возможно, стоит жить;
туда, где горят восходы и пылают закаты;
бабочка летит на свет, не боясь опалить крылышки, 
а зачем?
она и сама не знает. 

Квартиры с видом на Парк Победы, окрестности Незебграда

Накидывая на плечи длинное чёрное пальто и даже не удосужившись завязать его, молодая хадаганка спешно покидает душную парадную, пропахшую плесенью. Её встречает холодный воздух, такой же влажный и зябкий, пробирающий до костей. Под ногами разошедшаяся в нескольких местах плитка с разъевшими её ледяными шрамами; чёрные туфли на каблуке, так и не снятые после вечера, проведённого в квартире, звонко стучат по асфальту, быстро удаляясь от родного сердцу грязно-серого здания в несколько этажей. 

В доме сидит мужчина с заметной щетиной, тупо уставившись на глупый узор ромашек на скатерти. Его руки сжимают едва ещё тёплую чашку чая, в воздухе ощущается слабый аромат горечи имбиря. Он смотрит за окно, наблюдая, как небо постепенно темнеет, принимая жёсткий металлический оттенок, сковывающий и птичью обитель – Незебград, и его самого. 

Она стоит на переходе, уступая дорогу пролетающим мимо молниям и пернатым грифонам с крупными горящими жадными глазами, нервно подергивая рукав пальто и размышляя о том, как бы быстрее добраться до круглосуточно работающего торгового магазинчика где-то в столице и всё реже вспоминает о том, кто она, как и зачем здесь появилась. Пальцы дрожат, цепляясь за ткань, и, пытаясь успокоить себя, девушка выуживает из кармана последнюю и столь редкую шоколадную конфету и, недолго думая, отправляет её в рот. Тело расплывается в истоме, на губах застывает прохладная улыбка. 

Он поднимается с дивана и делает несколько шагов навстречу балкону. Рядом стоит маленькая плита, уютно вписавшаяся в скромный интерьер кухоньки. На ней всё ещё стоит турка с обгоревшими краями, и чёрное зернистое пятно уже застыло на белой кафельной поверхности. Хадаганец жадно втягивает носом воздух. Кофе с примесью её вишнёвого парфюма. По латунной глади мирно плывут грязные обрывки облаков. 

Расплатившись с продавщицей, типичной откровенно полной хадаганкой лет тридцати с хвостиком, юная особа ловко подхватила насчитанную ей сдачу, и монетки, ударяясь друг о друга, со звоном потонули в чёрной дыре кармана. 

Хозяин квартиры закрыл дверь на ключ и, с трудом переставляя ноги, поплёлся в сторону спальни. Рухнув обессиленным телом на кровать, он уставился на белый потолок, местами охваченный старой паутиной с уже давно навечно уснувшими насекомыми. Ветер колышет кружевную штору, скрипят ставни. 

Она хотела купить сигареты, но купила лишь подозрительного качества сок грейпфрута на двести пятьдесят миллилитров, как гласил потёртый лимонно-жёлтый ценник. А вообще странно и то, что она нашла даже такой продукт. Острый край трубочки легко разрывает перегородку и плавно входит в упаковку. Красная горьковато-кислая жидкость оттенка рубина быстро скользит по дорожке, ограниченной прозрачными стенками трубочки. 

Она шумно выдыхает, и пар, клубясь, быстро растворяется в морозном пространстве. Грустное, но прекрасное время года. Небо, охваченное потоком облаков, мирно плывёт над её головой, унося с собой тяжёлые времена, ненужные мысли и глупые воспоминания. 

Осенний ветер колышет ещё не опавшую листву клёнов. Одиноко скрипит старое дерево. Записка на обрывке тетрадного листа теряется среди вороха жёлтых листьев. Мелкий и путаный почерк размывается от воцарившейся в городе влаги. 

Сентябрь. Тридцатое.

Она старается не думать, а он усиленно пытается забыть то, о чём не думать не получается. Но осень помнит всё, в равной мере как и то, что когда-нибудь этим двоим придётся вернуться к ней под материнское крыло.

Руины Ал-Риата, Хрустальный пик и Звёздная россыпь

– Идём же, скорее! Ну чего ты? Идём! – Всё повторял и повторял маленький зэм с неправильно надетой вверх-ногами мертвенно-белой с яркими чёрными пятнами глаз маской, дёргая свою подругу за рукав белой ночнушки, - Поторопись! 

– Куда мы идём? Я хочу домой и спать, – недовольно проворчала сонная голова со светлыми кудряшками, еле-еле переставляя заплетающиеся от усталости ноги. В то время как её ночной визитёр каждую секунду чуть ли не подпрыгивал и бежал вперёд, но, увидев, что она ещё далеко, возвращался, хватал за руку и тащил вперёд. Однако, будучи весь в предвкушении чуда, вскоре забывал о ней и уже вновь мчался по широкой тропинке средь густых зарослей светящегося нежно-неоново-синим светом в полумраке ночи можжевельника и кустарниковой ольхи. 

Хадаганка шла не спеша, задрав голову, рассматривая ночное небо. Она видела звёзды, мысленно соединяя которые, можно было увидеть дракона, рядом с которым покоились малая и большая медведицы. Звезды, напоминавшие крохотные кусочки фольги или блёсток, по неосторожности кем-то рассыпанные в небе, излучали бледно-голубой свет, а меж ними, воцаряясь, как казалось девочке, выше неба и земли, сияла полноценная владычица тёмно-синей глади небес - Луна. Сегодня она была необычайно прекрасна и дарила свет и спокойствие двум ребятишкам и всему окружающему их огромному Сарнауту. 

Наконец меж зарослей показался небольшой кусочек неба, ранее скрытый за внезапно густыми зарослями. По мере приближения к обрыву, кусты отходили на задний план, открывая взору бескрайний простор глубокой синевы. 

– Вот, вот, я же говорил! – Радостно воскликнул мальчишка, всплеснув руками. – Смотри, Эви! Да не на небо, что же ты такая непонятливая? Вниз посмотри, вниз! 

Девочка медленно опустила взгляд на поляну, полностью заросшую синевато-белым, лишь слегка светящихся лопухов, и замерла в трепетном восхищении. Сотни, нет, тысячи маленьких светящихся фонариков летали так низко над землёй, что, казалось, вот-вот и упадут. Они сияли в темноте приглушённым то сиреневым, то зелёным светом, освещая лишь небольшое пространство вокруг себя, из-за чего казалось, будто светятся всем тельцем. Но этого света хватало, чтобы возникло ощущение, что это звезды, спустившиеся на землю и затеявшие непонятную игру, похожую на какой-то в душе знакомый каждому человеку танец, полёт над лопуховой поляной при свете Луны.

– Волшебно... – Вот единственное, что смогла вымолвить зачарованная зрелищем хадаганка спустя минуту молчания и радостного удивления. 

– Вот, я же говорил, что тебе понравится. – Довольно улыбнулся зэм, взлохмачивая свои седые с рождения волосы и присаживаясь на землю, совсем не боясь испачкать недавно выстиранную им после очередной ночной прогулки по пригороду светло-салатовую пижаму. Немного постояв, блондинка с небольшим сочувствием взглянула на свою безупречно чистую ночнушку и розовые плюшевые штаны, но всё-таки решилась сесть. Земля была прохладной, но девочка этого уже не замечала. Она смотрела на танец светлячков, золотой пылью покрывший всю долину, слушала, как стрекочут в траве кузнечики, как шуршит трава от каждого дуновения ветра, и мечтала о том, как вырастет и они с Вестером придут снова сюда, сядут рядом и будут молчать... Молчать не потому, что нечего сказать, а потому что им есть о чем подумать, подумать на двоих. Об их дружбе, предстоящей школе и долгой разлуке. А вдруг они больше никогда не встретятся? Ведь многие люди, с кем мы дружили в детстве, уже давно ушли из нашей жизни, мы можем даже не помнить их имён. А вдруг они тоже забудут друг друга? И даже в том случае, если встретятся потом, то не узнают, не поймут, не вспомнят, что были знакомы...

– Эви, – Вестер внимательно посмотрел на свою подругу, – давай пообещаем сейчас и здесь друг другу, что даже если нас разведёт тропа жизни, то мы всё равно будем помнить друг друга. Мы встретимся в будущем, я уверен, – он ещё раз сосредоточенно заглянул ей в глаза и попросил. – Дай сюда свою руку, пожалуйста. 

Маленькая хадаганка протянула тонкую бедную ручку вперёд и с удивлением ахнула, когда он достал серебряную цепочку с маленькой подвеской в виде винтажного фонарика, урегулировав размер, зацепил на замочек и аккуратно опустил его в девичью ладонь. Эвелин сжала в ладони подарок и, придвинувшись, крепко обняла друга. Ей хотелось плакать от счастья, но она сдержала слезы и лишь один раз хлюпнула носом. 

Небо оставалось всё таким же тёмным, звезды светили по-прежнему ярко, как и раньше шелестела трава и стрекотали кузнечики... Маленький светлячок, заблудившись среди громадных лопухов, решил взлететь повыше, чтобы осмотреть всю поляну. Добравшись до самого верха большой каменной скалы, чем ему показался обрыв, он заметил двух людей. Часто-часто заработав крылышками, маленький огонёк опустился на покоившиеся на коленях ладони девочки и с интересом присмотрелся к подвеске. Но вскоре потеряв к ней всякий интерес, он вновь вспорхнул и полетел домой, к своим родным братьям и сёстрам под звонкий смех ребятишек, доносившийся из-за его спины. 

Кто видел свет, уже никогда его не забудет. Он может больше не вспомнить, как выглядело то, что он повстречал давным-давно, в далёком детстве; не вспомнить звуки, голос, но ощущение никогда не сможет раствориться в его памяти. И когда он снова встретит свет, то обязательно поймёт, что это именно то, что он искал так долго, всю свою жизнь. Это маленькое солнце, личную путеводную звезду, светлячка, освящающего зеленоватым сиянием его жизненный путь.

To be continued... (because the world of the game is so touchingly fabulous)

И тихо-тихо пела Колыбель. Парадным имперским маршем шли часы и заблудившиеся в них мгновения.

Военных лагерь был разброшен так удачно под боком у самого Мёртвого города, будто мертвецов только и не хватало в незебрадском Красном легионе. Не самое удачное решение ночевать прямо на линии наступления.

Орк в затяг курил, сидя на прогретой теплом термических реакций пурпурной земле, иногда горестно вздыхая. Он закрыл глаза и шумно выдохнул. Перед темнотой, застлавшей взгляд и поглотившей все краски, предстала кирпично-охристо-лиловая карта, замелькали средоточия: Коварство, Ярость, Смерть, Власть, Мысль, Жизнь, Безумие, Тьма, Хаос, Искры...
Какая странная совокупность. И как долго их отряд шёл к этому.
К этому городу.
И тоже Мёртвому.

Им стоило немалых усилий преодолеть каждое из сосредоточий, некоторые из братьев по оружию орка погибли, кто-то был ранен и потому списан назад, в Незебград, лечиться. Какой позор для воина...

– М-да... – Хрипло протянул служака, похлопывая рукой по карманам штанов в поисках зажигалки, но они были пусты. 

– Ароорд, ты чего? Не спится? – Из тёмно-фиолетового шатра в широкую красную полосу высунулась лохматая голова старшины. Орк щурился в пряную темноту будто бы сонными чёрными глазами, громко сглатывая слюну и, непонятно почему, недовольно хмурясь.

– Да нет, почему же, спится... – Шумно выдохнул Ароорд и потёр отчего-то ноющее запястье левой руки. – Просто вот что-то, вышел подышать воздухом да задумался.

– О чём? – Растянувшись в неприятной улыбке, хмыкнул старшина и наконец целиком вышел из палатки, сладко протягиваясь и разминая затёкшие от бездействия мышцы рук, шеи и ног. – О вечном, что ли? 

– Да нет, – пробормотал Ароорд, опуская голову и упирая взгляд тёмно-рубиновых глаз в неровную, всю в холмиках кочек, без единой светло-зелёной травинки, землю, больше по текстуре своей напоминающую лунный песок. – Так, вспомнилась дорога.

– Дорога? – Удивился орк и бросил быстрый взгляд на воина. – А, дорога, она всегда сложная. Это только поначалу кажется, что она такая вот ровная гладкая, да что тут – прямо сказать – идеальная! А вон-то как... Неее, – старшина хрустнул костяшками пальцев и присел на слегка тёплую землю. Он провёл грубой, всей в рубцах и шрамах, большой зеленовато-землянистой рукой по поверхности, что покосилась под ногами и задумчиво что-то пропел. Но так как орки поют отвратительно, то различить их ворчание едва ли кому-то хоть удастся. Так и здесь было. И даже Ароорд не был тогда уверен, что сам товарищ старшина понимал, что именно он промычал. Но говорить на тему пения в отряде было строго запрещено, ведь он состоял ведь подчистую из орков. А все знают, как эти существа могут выходить из себя. Поначалу они долго ворчат и пытаются уйти от конфликта, обычно попросту посылая оппонента за искрой Лу-а-Джалла. 

– Ты думаешь о завтрашнем дне? – Спокойно поинтересовался старшина, широко зевая. 

– Нет, – помедлив, ответил ему подчинённый и добавил уже более уверенно, но с явным нежеланием и плохо скрытым огрызанием. – Не хочу об этом думать. 

– А Колыбель-то спит, – будто не обратив внимания на окончание фразы собеседника, заметил седовласый орк (шевелюра на его голове когда-то была иссиня-чёрной и жадно сверкала при солнечном свете, но то было так давно; за последние семь лет все его волосы окрасились из пугающие-чёрного цвета в ярко-белый), ковыряя кривым желтоватым, под корень подрубленным ногтем землю. – Нажралась, зверюга, крови врагов да врагов их врагов и спит теперь, и не подавится. И не тошно ей. У, бессердечная тварюга. А, не, – старшина отвлёкся от копания и поднял этот же палец к небу, словно призывая орка прислушаться к чему-то несуществующему, незримому. – Смотри-ка! Поёт! Ух и поёт гадюка безродная свою колыбельную! Ты только послушай. Не. Ну. Ух. Какая наглая. Ей ещё и петь под ложечкой не засосёт. 

Вояка поднял голову и осмотрелся. Никого, кроме товарища старшины, рядом не было. Тогда он слегка наклонил на правый бок голову и прислушался. Поначалу казалось, что кругом лежит абсолютная тишина. Только рвано вздыхает старшина и водит массивным кожаным ботинком с шипами по земле, оставляя на ней длинные полосы рубцов. Но потом он услышал что-то. Совсем слабо. Едва различимо. Какой-то слабый звук, походивший то ли на писк, то ли на плачь, то ли на мычание немого. Орк насторожился и навострил уши, пытаясь как можно тщательнее вслушаться в непонятный звук, но ему этого сделать не удалось. Звуки совсем не различались, не складывалась в слова да и даже мелодию напоминали крайне слабо. 

– Слышишь? – Осведомился старшина и, взглянув на сослуживца, кивнул сам себе и довольно, улыбаясь во все оставшиеся у него за годы военных операций жёлтые зубы, изрёк, уже утвердительно. – Слышишь. 

– О чём она поёт? – Нахмурившись, спросил Ароорд у своего начальника. 

– Да чёрт её, чёртовку, же разберёт. Сидит веками, смотрит на то, как мрут воины да прочие всякие твари и мямлит что-то, подвывая. То ли плачет она так. У. Живая какая. Только я в это, брат, никак не верю. Нет у неё души. Да и совести тоже нет. Ровно как и сострадания. Не жалко ей никого. И никогда не было. 

– А что же она тогда, сама как-то движется или думает, может, о чём? 

– Она? Думает? – Процедил сквозь зубы орк. – Ещё бы чего. Сдалось ей это думание. Пьёт, тварюга кровь. И твою, и мою тоже. И вот Айзека. Храни его Тенсес. Славный был служивец, только больно уж выпить любил. Вот и не опохмелился к битве. А я и не приметил. Глаз мне выколи Яскер. Колыбель никогда ничего хорошего никому не делала. Она вообще никогда ни черта не делала. Только знай себе поёт эту колыбельную. И так тихо-тихо... У меня уже из ушей кровь скоро пойдёт от её этого скрежета души. 

– Товарищ старшина, у Вас зажигалки не найдётся? – Вдруг опомнился Ароорд. 

Орк хотел уйти, оставив вопрос без ответа, но случайно наткнувшись на любопытный взгляд во тьме блестящих глаз, всматривающихся в его лицо, он лишь отрицательно покачал головой и, поправив сползшую с одного плеча фуфайку, всё же направился обратно вглубь шалаша. И лишь один раз оглянулся, обернувшись назад, скрываясь в проёме тканево-клеёночной арки, ведущей в чарующий мрак палатки, наполненной спящей атмосферой и храпом до ужаса измотавшихся за день орков. 

А завтра их ждал тяжёлый день. Завтра кто-то из них должен был умереть. Вопрос лишь в том, чтобы этим самым случайным мучеником оказался не ты, а кто-то (кто угодно) другой. А пока дым от сигареты слабой струйкой полз к бездонному чёрному небу, отправляя лёгкие у Колыбели, всё гундосящей и гундосящей свою невнятную плач-песню. 

Рождественская мелодия

С наступлением Рождества городок будто преобразился. Ярко горящие застеклённые витрины, где покоилось неисчислимое количество бубенчиков, плюшевых игрушек, праздничных маскарадных костюмов, браслетов, колечек и витых леденцов, так любимых малышами, так и влекли к себе. Сияющие вывески манили прогуливающихся зайти внутрь, выпить горячего шоколада с кусочком торта. Повсюду звенела ненавязчивая рождественская музыка, по улицам ходили разодетые в Санта-Клаусов канийцы и канийки, эльфы и эльфийки, нарядные зэм, орки и гибберлинги – они дарили всем красные колпачки с потрепанными небольшими белыми помпонами с пожеланием счастливого Рождества.

Один из таких весёлых Санта-Клаусов в один миг подлетел к случайному прохожему и, со звонким смехом нацепив ему на голову колпак, тут же растворялся среди толпы других таких же, как он. Маг, а это был именно он, остановился на месте в некотором недопонимании и немного растерянно дотронулся рукой до своей головы, на коей теперь красовалась красная шапка из тонкой материи с белыми краями и шариком на конце. Почти окоченевшая от холода рука ощутила лёгкие касания твёрдой, слегка колючей ткани, покалывающей оледенелые пальцы. 

Смеялись дети, их родители, а влюблённые парочки мило ворковали, будто бы никого не замечая. Проходя мимо светящихся магазинчиков и забитых людьми кафешек, можно было ощутить исходящее оттуда тепло и слабый аромат глинтвейна – от уличных лотков с горячими напитками, откуда в воздух поднималось большое облако клубившегося пара. Мимо с песнями и пританцовыванием прошла небольшая компания студентов, радуясь выходным и наступающему торжественному зимнему празднику.

Каниец остановился на окраине улицы и устремил свой задумчивый взгляд на небеса, где вяло сияла Луна в окружении плотных снежных туч, почти незаметных в глухой темноте, из которых, словно с конвейера, сыпались снежинки, постепенно покрывая ещё чистые участки своим пуховым покрывалом. Эти маленькие кристаллики таяли, попадая на кожу лица, оставляя после себя лишь небольшие капельки воды, от которых щёки начинал покалывать холодок.

Пряча нос в мягкий шарф, от которого исходил слабый аромат сочных мандаринов, невысокий парнишка запустил свои руки в тёплые карманы, спасая их от озорного мороза, что этим вечером решил всех живых существ, населяющих прекрасную и праздничную Вселённую Сарнаут, заставить превратиться в огромную глыбу льда. По светлому печальный взгляд, прикрытый густыми ресницами, усыпанных слоем белоснежных сияющих снежинок, плавно скользил по витринам дорогих магазинов, не задерживаясь ни на одном из них. Какая-то тоска и мечтательность исходила от этого одинокого мага, блуждающего по праздничным центральным улицам и теряющегося среди разноцветных гирлянд, праздничных украшений, скрывающегося за навесом весело танцующих в воздухе снежинок. 

От промёрзлого ветра никак не спасала длинная тёмно-синяя осенняя накидка, исшитая то ли золотыми, то ли серебряными, естественно, что крашеными, нитями в причудливых узорах и орнаментах, то ли животных, то ли вьющихся вдоль каймы пышным цветом цветущих цветов, достающая канийцу почти до самых колен, как и наличие на голове колпака, из-под которого выбивались слегка вьющиеся на концах светлые взлохмаченные волосы, напоминающие не столько сено, сколько песок нежностью своего оттенка. Он приподнял голову и выдохнул небольшое облачко тёплого пара изо рта, которое, порадовав взгляд буквально мгновение, тут же растворилось в пространстве.

В какой-то момент взгляд одиноко разгуливающего парнишки привлекла одна особо громкая особа, стоящая посреди улицы в окружении своих друзей и заливающаяся звонким смехом. Её длинные каштановые волосы витыми локонами покрывали гордо расправленные плечи, но эта озорная улыбка, от которой на щеках появлялись очаровательные ямочки, и смеющиеся золотисто-карие глаза выдавали в ней истинно лисье начало. Городская лисичка. 

Ноги будто бы обвили древесные корни, блокируя любое движение; что-то намертво сковало конечности, лишая всякой возможности шевелиться или хотя бы сдвинуться с места, приковало взгляд к девушке, судя по семенящему рядом с ней питомцу – язычнице, с оленьими рожками в распахнутом чёрном пуховике и кожаных сапогах на каблуке. Внутренности сжало, неприятно закололо где-то в области висков, но взгляд оставался всё таким же призрачно ясным. 

Случайно встретившись глазами с увлечённо что-то рассказывающей юной особой, каниец мысленно сделал шаг назад, на секунду он будто бы потерял равновесие, и показалось, что земля поменяла угол наклона, сменила полюса, и стало особенно холодно, по позвоночнику крохотными шажками пробежался холодок, стыдливо покраснели уши. А на лице промелькнула смущённая улыбка, принявшая скорее какое-то жалостливо-виноватое выражение. Порозовевший то ли от холода, то ли от неловкости нос вновь спрятался в мандариновое тепло шарфа, чёлка прикрыла уставившиеся на покрытую снегом землю бирюзового оттенка глаза. 

Услышав смех совсем рядом, буквально у своего уха, маг вздрогнул и поднял тоскливо-испуганные глаза, с трепетным ужасом обнаружив рядом с собой обладательницу оленьих рожек. Пухловатые губы слегка приоткрылись, пытаясь вымолвить хоть пару слов оправдания, но они так и замерли на языке, не сорвавшись. Получилось крайне нелепо, нос ещё глубже укутался в шарф.

– С нами хочешь пойти? – Обворожительно улыбнулась хадаганка, протягивая руку потерявшемуся в смятении пареньку, что с каким-то невинным удивлением наконец позволил себе взглянуть собеседнице прямо в глаза, но та лишь снова весело рассмеялась. – Извини, такие замёрзшие котята нам в компании не нужны, весь праздничный настрой сбивают.

Её смех мог бы быть заразительным, если бы не слёзы, мечтающие появиться на очаровательно-умилительном юношеском лице. Однако вся соль уже давно испарилась, оставив после себя лишь сладковатое послевкусие.

Под звон хохочущих бубенчиков она ушла с хитрой усмешкой на губах, шутливо подмигнув на прощание и махнув рукой в след, перед тем, как повернуться и двинуться вперёд со своей компанией под удивлённые возгласы, ахи и разражающийся в пространстве смех друзей, кому шутка над замершим в восхищении пареньком показалась до ужаса забавной. Они шли по разноцветно сияющей улице, веселясь, хохоча и поддразнивая друг друга. Лишь на секунду в мозгу одного из товарищей промелькнуло липкое чувство сковывающей душу потерянности и смятения, но тут же исчезло, растворилось под влиянием звонящего девичьего смеха и по-лисьи хитрого, завораживающего взгляда золотисто-карих глаз и обворожительно-соблазнительной ухмылки.

В гостях у господина «Сама Доброжелательность» 

Ар осторожно постучал в дверь, трижды ритмично ударив слегка красноватого оттенка костяшками по осиновой деревянной поверхности, выкрашенной в сумасшедше яркий оранжевый цвет. Видимо, хозяин жилища очень любил апельсины или мандарины. Или новый год. Впрочем, тогда всё это вообще связывалось в подобие логичной структуры, которая же по существу была всё такой же нелепой, как и изначальная догадка. Внутри квартиры что-то загрохотало и, кажется, упало. Потом низкий глубокий и явно мужской голос что-то нелестное пробасил в обращении, вероятно, к мебели, захватившей всё жилище и, определённо, сделавшей это против воли хозяина. Лют испуганно вздрогнула и недоверчиво покосилась на дверь, от которой ей хотелось быть как можно дальше, поэтому она стояла шагах в пяти за бардом и лишь изредка выглядывала из-за плеча, ибо любопытство-любопытством, а быть в курсе ситуации – наиважнейшее из умений, необходимых любому живому существу для выживания. 

– Кого нелёгкая принесла? – Дверь с разрезающим уши скрипом быстро распахнулась, чуть не пришибив случайно тем самым эльфа, к его счастью, вовремя успевшего отскочить назад. На пороге показалась рослая фигура со смуглой кожей, всклокоченными светлыми, как сено, усами-щёткой и в белой, будто бы накрахмаленной, рубашке с короткими рукавами да в светло-болотных штанах на подтяжках. Он серьёзным взглядом осмотрел путников и, почесав тыковку, строго изрёк:

– А вам какого Черепа тут надо? Здесь вам не эльфийский квартал для модных тусовок. Хотя... – Хозяин дома задумчиво почесал гладко выбритый, чем-то напоминающий квадрат, подбородок. – Для такого случая вы выглядите так, будто так и зовёте быть выгнанными с любого приличного мероприятия. Хотя вот для прогулок по этим лесам, – мужчина басисто рассмеялся в усы. – Будет самое то. 

– Мы пришли к вам попросить о помощи, – оторопев, медленно, но достаточно разборчиво, пробормотал Ар, редко моргая и всё пытаясь взглядом охватить массивную фигуру мужчины, что ему никак не удавалось, как бы он ни пытался это сделать. 

– М-да? А вы не думали обратиться к кому-то среди своего эльфийского карнавала? – Мужчина сделал шаг в сторону и навалился на дверной проём плечом, тем самым полностью его закрывая. 

– Нам посоветовали именно Вас, – терпеливо пояснил Ар. 

– И что же вы прикажете мне в этим делать? – Неприятно отозвался охотник, кривя тонкие губы. – То есть это вам, значит, сказали, а я теперь должен из-за этого что-то делать? Забавно. 

– Ну... – Лют нервничала и то открывала, то закрывала рот, словно рыба, не зная, что и как сказать. 

– Детишки. Бегите домой. Играйте в свои маскарады-карнавалы дома. Надевайте блестящие и пышные костюмчики, сияющие узорчатые маски и не мешайте нормальным людям работать. Здесь вам не детский сад.

***

Спустя минут сорок скорее одностороннего разговора на заниженных раздражённых тонах Ару с Лют всё же удалось проникнуть внутрь небольшого деревянного домишки охотника, где они провели более двух часов, распивая горький чай с корой какого-то из лесных деревьев из больших и громоздких деревянных кружек, окольцованных тонкими металлическими пластинами, надо заметить, ещё и довольно тяжёлых. Так что Лют с трудом удавалось удерживать свою в руках, а падение, столь неумолимо грозившее ковру, могло закончиться ещё неизвестно какого масштаба конфликтом с охотником, который пока, правда, ещё не сформировал какого-то откровенно негативного мнения по отношению к путникам. Хоть ему и до сих пор они сильно не нравились, первичное раздражение уже успело сойти на нет. 

Голубо-волосую девушку, на чьих щеках красовался очаровательной нежный слабый румянец, неумолимо клонило в сон, и она забавно, будто бы по-детски клевала носом прямо в кружку, которую держала слабыми руками, обхватив ладонями массивный корпус. Она выглядела в тот момент, как крохотный зверёк, вымотавшийся и дико уставший за день безуспешной охоты на обнаглевших мышей, заправляющих ближайшими золотисто-жёлтыми пшеничными полями, котёнок с единственным разве что различие в том, что голубые котята встречаются в природе крайне редко. Обычно их красят в этот непривычный кошачьему семейству оттенок люди: канийцы или хадаганды, изредка – зэм. Причина состоит в том, что их всех неумолимо тянет сделать свою жизнь хотя бы на один градус ярче и потому они столь воодушевленно преобразуют всё, что только могут, вокруг себя, в том числе и котов с кошками, которым, впрочем, на такую красильную магию откровенно всё равно. Как жили, как ловили мышей, как любили мурчать и мурлыкать рано утром, положив голову на колено хозяину или хозяйке, как обожали греться в несущих нежнейшей природы тепле солнечных лучах, так до сих пор и продолжают. Это доказывает тот факт, что в живом существе главным является не исключительно внешний вид, а внутренние самоощущение. 

Заметив, что Лют начинает засыпать, а ещё и подмерзает, охотник, уже порядком подобревший конкретно к ней к этому времени, предложил переложить девушку на кушетку, но она наотрез отказалась, уверенно заявив во всеуслышание, что спать она не хочет и вообще ни капли усталости не ощущает. Ар усмехнулся на это заявление и повторил предложение мужчины, стараясь сильно не настаивать, но всё же намекая на то, что так будет для неё же лучше. Но Лют и слушать не хотела.

В итоге, когда бард с охотником обсуждали возможность дороги до Чащи Мёртвых колокольчиков, идея чего поначалу казалась для мужчины до ужаса абсурдной, хотя он и признал, что сам там бывал, но детали рассказывать отказался.

(охотник даже изрёк что-то на подобие: «Если вы что-то ещё хотите сказать мне в пользу того, что вы не сумасшедшие, то призываю вас по спешить, ибо я начинаю думать, что вам реально дорожка в дом с жёлтыми стенами»)

И как бы Ар не пытался склонить разговор в нужное ему русло, рассказчик не вёлся на все им использованные уловки и молчал, как имперский партизан, в это самое время Лют уже мирно посапывала в кресле-качалке рядом с бардом, во сне не заметив того, как склонила голову, которая теперь покоилась на плече эльфа. Лицо её изображало высшую степень умиротворения, глаза были плотно сомкнуты, так что ни лучика, ни крупинки их золота не было видно, а на губах цвела слабая, едва различимая, но всё же распознаваемая улыбка обычного сонного человека. Лют впервые в своей жизни по-настоящему спала и ощущала, как тепло медленно наполняло её уже не деревянное тело. И просыпаться ей сейчас явно никак не хотелось. Но до утра было ещё долго, да и разговор двум особям мужского пола предстоял долгий, полный спорных вопросов и подводных камней, а впрочем, времени им хватало, а потому можно было не торопиться и всё же прийти в результате к какому-никакому компромиссу.

¹ дом с жёлтыми стенами – иносказательно «психиатрическая больница»

Написано оно в довольно простой, повседневной манере, хотя тогда, когда я только я его написала, оно мне нравилось, сейчас оно слегка смущает. Но всё же это своего рода история и потому жалко, если это совсем пропадёт. Вот.
Поэтому оно здесь и сейчас публикуется на чьё-то обозрение

Прошло шесть лет, так неожиданно,
Вернулся я в игру уже один,
Как прежне, взял язычника,
Вот, думаю, сейчас увижу мир 
Сарнаута, родное Светолесье... 
Мой добрый друг мне говорил: 
«Не лезь в игру, не вылезешь». 
А я совета не просил. 

И вот зашёл, характеристики, 
Какой-то новый класс
И прайдены какие-то, 
Что бьют не в бровь, а в вырванный 
Начальным мобом глаз. 
Аспекты непонятные теперь граничат рамки, 
Качай одной тропой умения,
Не смешивай достатки.

Но мне это не нужно всё,
Я не за тем пришёл, 
Оставьте новичкам обновки и новьё, 
В Сарнауте нам дружба гильдии важнее, 
Чем рыж или салат шмотьё.
Где кровь и пот слились в одно, 
И получился рыцарь, 
Где сказки оживают в Темноводье, за водицей
Живой и мёртвой я отправился бы пешим,
Боюсь только, утащит болотный деревень – леший.

Хочу, как прежде, я гонять на лютоволке, 
Неважно, что гонять за кружкой пива гибберлинги будут толки.
И кажется, я в музыке готов однажды раствориться, 
Бьёт ностальгия запахом Сиверии, 
И лихорадкой светит в лица. 

Пришёл на площадь, а там всё прежнее,
Мэтр в шляпе, башня, статный почтальон,
Гадалка так подмигивает, заговор, мол,
И тычет мне рукой в аукцион.
А я иду любуюсь, радуюсь, 
Немного лишь совсем грущу.
Кругом так много синего, астрально-дико-синего.

Я в этом мире снова потерять и обрести себя хочу.

За границей Ир-Муура, по пути в Чащу Мёртвых Колокольчиков

Лют, поначалу, покинув деревню, почувствовала какую-то тоску. На неё внезапно накатила головокружительная грусть. Помычав себе под нос и порядком пожаловавшись на мир, проныв все уши себе и Ару, девушка наконец нашла для себя подходящий выход — и этим выходом была песня:

Как уныло, как тоскливо 
По дорогам, по тропам
Сквозь осиновые листья, 
Сквозь дубравы, сквозь века
Брёл герой, и пели птицы,
Щебетали по часам,
Брёл герой за вечным счастьем, 
Брёл в страданьях, брёл в годах. 
Шёл сквозь лес и через горы, 
Шёл по водам и морям, 
Плакал дождик, пели хором
Листья чащ, цветущих трав. 
Посмотрел герой на небо, 
Посмотрел и замечал, 
Что когда-то его дети... 

И тут Лют внезапно замолкла, сама того не заметив. Одна задрала голову и смотрела на небо, а небо было таким прекрасным. Прекрасным, каким оно и было всегда. Каким оно всегда и есть. И каким оно всегда и будет. 

А оно было странного цвета розового антика, размазанного бесформенными крупными пятнами, текущими по пропитанному миндальным маслом холсту.

И если задрать голову, можно было увидеть... Увидеть, как по нему плыли большие горбатые киты облаков, пушистых, как овечки. 

Небосклон в эту тёплую пору был лонсдейлитово чист, таким бывает взгляд влюблённого человека. Однако красота эта была никем не замечаема и проплывала над головами людского населения, как житейская проза, надо признать, уже порядком забытая. Спросите любого прохожего на предзакатной шумной площади у башни Айденуса, где всегда шумно и шныряют туда-сюда люди, заметил ли он, что вечерние звёзды сегодня вышли немногим раньше, чем обычно, и как особенно чисто сегодня мягкое розовое сияние друзов – так он бы с прохладицей мельком посмотрел на Вас и, потратив две-три секунды драгоценного времени, вернулся бы к своим «важным» делам, совершенно позабыв, о чём самом Вы только что его расспрашивали.

Казалось, что небо кто-то выпекал в духовке, как выпекают пекари тёплый пшеничный хлеб – с хрустящей корочкой, подумав о котором Лют ощутила, как во рту скапливается слюна. Она никогда ещё не ела в своей жизни, но сейчас поняла, что то, что она столько раз наблюдала, ей жизненно необходимо. Но она об этом умолчала, не стала говорить Ару, дабы лишний раз его не напрягать своими просьбами. И пока она могла терпеть, а от голода ещё не сводил живот – она терпела. 

Любуясь небом, Лют осознала, что в её голове впервые ютится столько странных и непривычных, порой даже философских мыслей. Сейчас её душу тронула красота. Та самая, естественная, природная, дикая, врождённая. И, пожалуй, стоит признать, что красота, как и истина – непостижима; и человечеству однажды придётся признать, что некоторые вещи по сути не могут быть поняты до основания. Вдоль дороги, уже покрыто жёлтым, а не грязно-рыжим песочным ковром, усиленно росли изящные в своей собственной дикости заросли шиповника, семейной группой здесь скопившись. Недавно их, судя по всему, подпилили, видимо, местные садовники-перфекционисты из деревни, и теперь кустарники с обрезанными местами ветками источали в пряный дурманящий воздух слабый кисловато-сладкий аромат, кружащий голову и сбивающий с ходу нескладный поток мыслей.

Ар тоже смотрел на небо и улыбался, косвенно надеясь, что он всё-таки не запнётся ни за что и не упадёт и не разобьётся о землю. Лют бросила быстрый взгляд на спутника. Озорная улыбка цвела на залитом охристой краской лице, утонувшем в канареечных всплесков закате. И алая краска смущения нежно тронула щёки девушки, что тут же потупила взгляд и вновь вернула чарующий взгляд своих золотистых глаз восхитительному в своей из вечной красоте небу.

Казалось бы, тут должны были прозвучать какие-то слова; они буквально крутились в одеревеневших пуантах на кончике острого языка. Воздух трепещуще вошёл в лёгкие, щекоча гортань... А в широкой груди забились бабочки, но звучащие где-то на уровне подсознания грацующие фразы там и остались. Вместо этого последовал лёгкий выдох с привкусом улыбки. Какова улыбка на вкус? Вам никогда не приходилось задумываться? Как по мне, она имеет ярко выраженную базу из сливочного масла. Мягкого, резинового, заигрывающе-очаровательного. По влюблённости своей лёгкого и слабой солёности солнечного. Какое-то странное чувство ютилось в груди девушки. То ли это было счастье ощущать себя живой, то ли простая радость красоте, то ли что-то ещё, Лют неведомое, ещё ни разу ей не встречаемое и ей потому непонятное.

Большое, норкообразное облако, мягкое, словно ладонь, неспешно проплыло над верхушками деревьев-близнецов и, зацепившись за острые сучья дерева с опавшей листвой, вероятно, больного какой-то неизвестной магической болезнью, а после – рассеялось, словно выпотрошенная подушка, из которой беспорядочно полетели перья, вскоре скрывшись за пушистой салатово-изумрудной листвой, в вечернем свете отливающей золотом. 

– Знаешь, а мир ведь настолько прекрасен, – задумчиво почти пропел Ар. – Что иногда хочется просто забраться в него с головой и уснуть, чтобы никогда не просыпаться. Особенно когда понимаешь, что и ты... частица этого волшебного мира. 

Несмотря на сквозившую в словах  улыбку, мирок девушки дрогнул и рассеялся чередой гулких ударов. Узкая дорожка, по которой шли путники, стала казаться ещё меньше, воздушные стены будто бы теснились, сдавливали пропитываемый пустотой воздух и Лют вместе с ним.
Чем пахнет пустота? А чистота? Да здравствует фикус! Какая постановка! Какой афронт! Браво! Es ist erstaunlich! Публика рукоплещет и автор процесса доволен собой и не видит проблемы.
Только вот пустота пахнет ацетатом натрия с нотками хлорки, а у стыда привкус зелёного чая.

Лют ощущала себя непривычно пристыжённо и крайне неловко, а в голове её застыла маргариновая улыбка. Будто бы безобидная, добрая, но такая неуютная, ненамеренно пристыжающая, жёлтая. Бывают такие моменты, когда даже людей, чьё смущение внешне проявляется крайне редко, коммунистическим или, как его чаще называют, что, впрочем, одно и то же, китайским красным неприглядно заливает щёки. Они тут же начинают буквально гореть, и человек сам уже слышит, как пульсирует кровь, прилившая к в обыденности бледному лицу.

– Действительно... – Последовал замедленный и плавный ответ, и девушка различила в собственной интонации нестерпимо внезапно откуда-то возникшее острое желание уйти куда-нибудь подальше, смыться, раствориться в воздухе, как сахар растворяется в горячем чае, от которого поднимается изящная клубящаяся струйка белого пара, просто слиться с травой, листвой или небом, лишь бы только не ощущать больше этой гнетущей неловкости. Лют слабо улыбнулась в небо, так что Ар этой улыбки не видел, что, возможно, к лучшему, ведь описать эту улыбку так сложно, если ты сам никогда так не улыбался...

Да. Действительно. Улыбка есть самое страшное оружие против человеческих душ, ведь она способна за буквально несколько секунд изменить просто... всё. Опасность изменений – то ли это, чего стоит бояться? Кто знает, кто знает... А знает тот, кто сам, увы иль к счастью, слишком часто с этими изменениями сталкивается. 

Глава 9

Магазинчик в Ир-Мууре

– Ммм... Нет. Мне это не нравится, – Ар хмуро смотрел на продавца обмундирования, сдвигая брови. Предложенная для Лют в магазине одежда абсолютно не устраивала барда. Она была слишком лёгкой и слишком открытой.

– Она в последнее время пользуется особым спросом у девушек да и вообще, кто откажется от такого красивого наряда.

– Нет и ещё раз нет, – напрочь отказался от товара эльф, напряжённо барабаня пальцами по столешнице в нетерпении.

Лют, вся цветущая, как юный и светлый лазурно-синий василёк, неловко выглядывала из-за плеча Ара, бросая любопытные и слегка испуганные взгляды то на хозяина магазинчика, то на разные модели одежды, наполняющие пространство маленькой залы, разложенные по полкам массивные тёмных, почти чёрных дубовых шкафов под полоток. Девушке было слегка неловко, но пустота магазина всё же немного успокаивала её. 

– Ну, Ваша же ошибка. Вашей спутнице оно бы явно пошло, — скрестив на груди руки, уверенно утвердил продавец, сдвигая с прилавка костюм. Он взглянул на девушку и по-доброму ей улыбнулся, получив в ответ зажатую, очень смущённую, но искреннюю улыбку. – Хорошо, я дам вам двоим кое-что другое. Подождите минутку.

Продавец ненадолго скрылся в глубине коморки, громко хлопнув тяжёлой дубовой, как и всё убранство в этом помещении, дверью. Через какое-то время он вновь появился на пороге с каким-то коричнево-зелёным свёртком в руках и протянул этот самый кулёк не Ару, а конкретно самой девушке. Она, слегка замешкавшись, всё же приняла одежду и, немного отойдя от прилавка, развернула тряпки. В наборе оказался болотный с коричневой каймой длинный в пол плащ с капюшоном, свободные и немного мятые из плотной ткани бледно-коричневые штаны и плотную подпоясанную кожаным ремнём песочно-белую хлопковую рубашку.

– Мне нравится, – щёки Лют вспыхнули, и она спрятала смущённый взгляд в одежду, из-за чего волосы её под своей тяжестью перевалились через плечи и скрыли за собой часть лица. 

Ар посмотрел на подругу, потом перевёл взгляд на в крайней степени довольного собой продавца и утвердительно кивнул головой, после чего порылся в карманах висящего на спине походного кожаного мешка и достал оттуда двенадцать золотых, которые со звоном опустил на прилавок.

– Благодарю вас, добрые люди, – усмехнулся продавец и, сгребая своей широкой грубой ладонью золотые монеты, добавил. – Спасибо за вашу покупку. Приходите обязательно ещё. 

***

– Спасибо.

– Да не за что собственно, чего мне.

– Нет, серьёзно, спасибо.

– А что... Куда мы теперь?

– Нам нужно теперь идти... – Ар замешкался и полез за картой в мешок. Немного в нём повозившись, он всё-таки достал карту и, развернув её, на вытянутые руках стал тщательно рассматривать. – Так. Нам нужно... Нам нужно... Нам нужно в Чащу Мёртвых Колокольчиков. Это где-то на востоке. А. Вот же она. Хорошо. Вроде понятно. Понять бы только, где мы находимся, то есть как называется это самое поселение. Здесь их что-то многовато...

Изумрудно-зелёный взгляд блуждал по аккуратно нарисованным группкам домов на карте, обозначенных разными диковинными названиями деревень и городов: Ил-Исоор, Аг-Урунд, деревня Си-Ль-Корс и Заячая Поляна рядом с ней. Видимо... как осмелился предположить Ар, какая-то местная достопримечательность что ли.

– Надо спросить у кого-то, как называется это поселение.

– А табличек с названиями нигде нет? Может, посмотреть на домах? Они же имеют все свои номера или здесь это так не работает?

– Что-то я нигде не видел... – Раздосадовано хмыкнул Ар. – Может, в небольших городах так не принято, мы-то с тобой привыкли к Новограду, большому и шумному, со всеми его привилегиями столицы не только Лиги, но и главного центра Кватоха, куда стремятся все сарнаутские путники со всех концов Вселенной. 

Друзья неспешно плелись по пыльной городской дорожке, разглядывая местных жителей и проходимцев. Наконец Ар резко остановился и, быстро сменив направление, подошёл к неприглядной старушке, очень медленно идущей по окраине улицы, укутавшейся в серую шерстяную шаль и периодически подрагивая, то ли от усталости, то ли от мороза, то ли ещё от чего неведомого – может, от старости. Ар почтительно поклонился преклонных лет женщине, чем привлёк её внимание и, вежливо улыбнувшись спросил:

– Извините, не подскажете ли Вы нам, как называется этот город? Мы с подругой немного заплутали, надо сказать, и не имеем абсолютно никакого представления, где мы сейчас находимся. 

– А куда вы направляетесь? 

– Нам нужно попасть в Чащу Мёртвых Колокольчиков. 

– Чаща Мёртвых Колокольчиков, зачем вам туда? – Поразилась старуха, тихо покашливая. – Это крайне неприятное место, которое не любит принимать у себя гостей. Пустое занятие – пытаться найти себе там место или построить дом. Многие пытались, но у них ничего не выходило. Мало того – это очень опасное место. Говорят, там пропадают люди. Хотя есть и те, кто оттуда вернулись. За пределами нашего городка, Ир-Муура, вы как раз интересовались в самом начале, есть небольшой домишко местного охотника по имени Фор-ди-Хант. Вот вам нужно поговорить с ним, он вам точно всё расскажет. Если, конечно, захочет. У него порой бывает весьма напряжённый характер. Возраст в конце концов, – со вздохом, полным отрешённости, прохрипела старуха. – Но я думаю, что вам действительно следует с ним увидеться. Несмотря на все свои недостатки, которые обычно отпугивают от него людей, он очень добрый и приятный человек. Но на вашем месте... Нет. Честно. Я бы предложила всеми силами избежать попадания в Чащу Мёртвых Колокольчиков. Очень мрачное место... Хотя решать, конечно, не мне, а вам... Ну, если уж с этим ничего нельзя поделать, так хотя бы вы можете обратиться за помощью. Идите с миром. 

– Эм... Хорошо, я вроде всё запомнил, спасибо Вам большое. Берегите себя и будьте здоровы. 

– Спасибо, мил человек. Ступай. – Мягко улыбнулась пожилая женщина, качая головой и продолжая свой черепаший путь. А сам Ар же быстро вернулся к спутнице, теребящей свои извечно голубые пряди, пытаясь их хоть немного завить. Со стороны это зрелище выглядело немного забавно. К её счастью, теперь внешность девушки привлекала куда меньше внимания, ведь на голову ей эльф накинул капюшон от плаща, который отбрасывал густую тень на бледный, как фарфор, лоб, слабо отливающий леденящей синевой. 

Небо неохотно и очень медленно, словно тоже было старым, как Сарнаут, плыло над головой задумчивой Лют крупным нежно-лазурным пятном, по которому по невнимательности иль специально разлили молоко импровизированной стайкой крохотных облачков. А ноги всё продолжали шуршать по пыли, только новенькие сапожки теперь радовались дороге, впервые выйдя на прогулку и наслаждались жизнью. Девушка же чувствовала себя в новой одежде более неловко, чем ощущала себя в прошлой. Однако, до ночи было ещё далеко, а потому явной теплоты от обновок не ощущалось.

Но это всё было пока. Пока – они шли. Пока – они молчали. Пока солнце светило. Пока шелестел ветер и клубилась крохотным вихрем пыль в воздухе. 

Глава 8

Дорога в неизвестность

Лют почти всегда шла за спиной Ара, что его слегка волновало, потому что если она так потеряется – он и заметить не успеет. И из-за этих переживаний эльфу постоянно приходилось оборачиваться, что сбивало его не только с мысли, но и с пути. Поэтому в конце концов бард убедил девушку идти перед ним и давал лишь устные указания, если нужно было куда-то повернуть. Если честно, он и сам не до конца был точно уверен, что они идут в правильном направлении, но раз есть дорога, значит, есть и конечный пункт её назначения, а значит – она обязательно куда-то путников да выведет.

Мысль о том, что уже порядком освоившаяся в ходьбе девушка, идущая перед ним, является его лютней, не то что бы смущала Ара, но скорее вводила в заблуждение. Не то что это было каким-то невиданным делом, ведь, в конце концов, в мире, где живёт и цветёт пышным цветом магия, всякое может случается. И одушетворение не живых предметов – далеко не самое странное из возможных необъяснимых происшествий, но всё же...

– Агрх, не понимаю... – Ладонь звонко ударила по лицу и медленно поползла вниз. – Ничего не понимаю, – простонал Ар, поднимая травянисто-изумрудные глаза к небу, будто взывая к нему, призывая его к желанному ответу.

– М? – Лют обернулась и подняла удивлённый взгляд на эльфа, без слов вопрошая, что же случилось и что стало причиной раздосадованного возгласа. Уши барда приняли сумасшедше ярко-алый оттенок.

– Я не понимаю... – Достаточно громко, но скомкано пробормотал Ар себе в ладони. 

– Чего?

– Почему, – бард слегка замялся, не зная, как бы достаточно вежливо или хотя бы нейтрально-вежливо выразиться, чтобы не задеть Лют, чей характер для него был до сих пор был той ещё загадкой природы, которую ему лишь предстояло, возможно, разгадать. Это странное чувство незнания угнетало, из-за чего Ар чувствовал себя крайне неловко, ведь не знал, что говорить и как действовать, и что вообще следует ему делать, чтобы настроить хоть какой-то контакт с девушкой, чьи светло-голубые волосы при ходьбе слегка подпрыгивали, изредка спутываясь на слабом тёплом весеннем ветерке, несущем в своих цепких и вечно крепких объятиях ароматы трав, цветов и древесной коры, кисло-сладкой смолы и чистой влажности, полупрозрачным покрывалом накрывшей весь таинственно-чарующий лес дальнего уголка Умойра. 

– Как так произошло, что ты, собственно... – Ар неловко кашлянул в кулак и отвёл взгляд в сторону. – Ты из лютни превратилась в канийку?

– Не знаю, – Лют тихо усмехнулась и слегка вытянутые черты приняли кошачье обличье. – Как-то уж так получилось. Возможно, всё дело в локации.

Девушку, казалось, не очень заботило всё происходящее, она выглядела крайне и крайне довольна ситуацией. Привыкшие к ходьбе ноги уже уверенно ступали по земле и она иногда даже подпрыгивала, перелетая с места на место и звонко смеясь. Юбочка платья с плотным каркасом забавно прокручивалась на поворотах, а колокольчик, оказавшийся на золотом нашейном банте и поначалу не замеченный Аром, то тихо побрякивал, то позванивал, язычком ударяя о свои медные истёртые стенки. Наблюдать на девушкой было приятно и даже, пожалуй, любопытна. Она была по-детски радостной и вся благоухала полевой свежестью. Глаза её светились крупицами чистейшего белого, жёлтого и розового золота и серебристо-ртутными нитями.

«Разве могут быть у кого-то такие странно красивые глаза... » – подумалось эльфу и он с досадой вздохнул, натянув на лицо цветущую светлолесским умиротворением улыбку.

Деревья нависали над дорогой, как ивовые ветви, свисающие с массивного ивового дерева над сизой гладью беспечно дремлющего в вечной печали озера. Они щекотали друг друга сумасшедше-зелёными листьями, шелестели под частыми рваными дуновениями западного ветра. Лют металась от дерева к дереву, впирая взгляд в дурманяще-дикую зелень листвы, шаркая по такой же ядовито-салатовой траве маленькими ножками в тонких чулках, ткань которых уже была местами испачкана зеленоватым соком растений. Щёки девушки горели так же ярко, как и глаза. И вот вдали показалось некое то ли поселение, то ли мелкая деревушка. Напрочь забыв о карте, лежащей в наспинном мешке, Ар шагал за Лют, и двигались они уверенно и достаточно быстро в направлении то деревянных, то каменных домов с засыпанными соломой крышами.

– Куда это мы пришли? – Лют остановилась на самом краю тропки, поставив ножки рядом и не решаясь ступить на песочную насыпь. – Что это?

– Не знаю, – Ар почесал затылок и сделал первый шаг навстречу деревушке.

По дорожкам бродили местные жители: женщины в кремово-коричневых однотонных платьях в пол и белых передничках, дети в дутых кожаных штанишках и песочно-жёлтых или жемчужно-белых, с лёгкой голубизной, рубашках. Пыль легко клубилась под ногами и стелилась медным туманом над дорогами. Поселение жило в своём привычном размеренно темпе и только два путника как-то немного выделялись на этом привычном фоне повседневной идиллии. 

***

Деревня оказалась городком, хотя и достаточно небольшим, но всё же городом, наводнённым одно- и двухэтажными домишками. По закоулкам бегали дворовые собачонки, лохматые и чёрно-коричневые, иногда в компании гоняемых ими же взъерошенных кремово-бело-рыжих кошек с драными хвостами и навострёнными на макушке двумя острыми треугольничками ушек.

– И куда мы идём? – Шагая шаг-в-шаг рядом с Аром, полюбопытствовала голубо-волосая, с неподдельным интересом заглядывая эльфу в глаза. 

– Нужно купить тебе обувь, – задумчиво бросил бард и косо поглядел на пыльные до икр чулки, весело шаркающие по городской грязи. – Да и твой наряд... Как бы поправильнее вообще сказать... – Он виновато взглянул на спутницу и слабо улыбнулся, после чего резко отвёл взгляд на сменяющие друг за другом слева от него дома, будто они были самым интересным зрелищем в его жизни. – Не подходит он для путешествия. Ты замёрзнешь ночью, да и если мы будем идти сквозь заросли, а это вполне вероятно, ведь дороги и тропы есть далеко не везде, то будешь часто цепляться за дикую растительность. Во-первых, – Ар, не отводя взгляд от плывущего мимо него городского пейзажа, начал медленно загибать пальцы левой руки, громко вслух произнося пункт за пунктом. – жалко портить такую... Кхм. Красоту. Во-вторых, тебе действительно будет неудобно. В-третьих и последнее, это привлекает слишком много внимания.

И действительно, проходящие мимо люди, блуждающие по городу в каких-то лишь для них известных направлениях и с лишь для них известными целями, время от времени косились на нарядную девушку, накручивающую на палец нежно-голубую прядь и покусывая от волнения и неловкости губы.

– Мы идём в местный магазинчик, – наконец утвердил Ар. – Осталось только его найти. 

Глава 7