Пушинки

User
  • Content Count

    3
  • Joined

  • Last visited

  • Days Won

    1

Recent Profile Visitors

146 profile views
  1. Неумолкающие грозные крики... Задорное бряцанье и звон холодного металла... Рассекающий воздух, словно призывающий, свист выпущенных стрел, наконечники коих тщательно пропитаны ядом... «Ой-канье» шотнутой семейки гибберлингов, превращающейся в нежно-голубую, парящую в паре метров над землёй, искру... Простонавшая «Вот твари» рыжевласая эльфийка, чьи колени подкосились – и красивая статная фигура, слегка пошатнувшись в правую сторону, упала навзничь... Поле битвы за сокровища и громадный шипастый ящер, напоминающий помесь анкилозавра со стегозавром, который, возможно, существовал и вымер в каких-то параллельных, далёких вселенных. С той лишь разницей, что на конце хвоста у этого монстра были не шипы и не булава, а большая огненная сфера, плавящаяся в источаемом собой же жаре и жадно облизываемая языками адского пламени, накладывающимися друг на друга в экзотической пляске оранжевых лент. Лава, заменяющая кровь этому величественному созданию, просвечивала сквозь маленькие трещинки между большими роговыми пластинами броневой чешуи и шипов. Его маленькие глаза, напоминающие янтарный омут бездны, сияли святой яркостью и гневом. А массивные, бронированные толстыми пластинами, как и всё туловище этого удивительного и могущественного, но, увы, так недолго наслаждающегося своим существованием создания, лапы время от времени отрывались от земли, цепляя за собой всклокоченный чернозём и верхний слой дёрна, не успевающий зарастать плотной и колющей травой из-за еженедельных рейдов, а лишь слегка покрытый проростками свежей молоденькой прозрачно-салатовой травки. Бесконечная, казалось бы, череда лиц то хаотично появлялась, то безвозвратно исчезала в этом чёрном круговороте такой притягательной пламенноликой смерти. Граждане Яскеровой Империи и Айденусовой Лиги смешались в кучу разгорячённых тел, жаждущих только одного итога – когда пошатнётся массивное туловище огненного ящера и он, издав гортанный рык побеждённого, но гордого «зверя», нескладно завалится на бок, некрасиво ударившись о грубую землю. Но пока он ещё был жив, что нельзя было сказать о большинстве участников этой битвы, исключая, конечно, с увлечением наблюдающие за всем происходящим действом деревья, возбуждённо шуршащие изумрудно-салатовой листовой. Последовала очередная агрессивная волна атаки, когда паладин, перекрикнувшись со своим товарищем, устремился к Огнеяру, медленно, с постепенным ускорением, начиная одними губами шептать заклинание, накладывающее магию на тяжёлый, впечатляющих размеров, меч, вспахивающий остриём землю в направлении, в коем двигался юноша. В его движениях была заметна устоявшаяся за долгие недели и месяцы тренировок точность и резкость, доступная только тем, кто по-настоящему разбирается в своём деле. Руки в обитых благородным металлом перчатках крепко сжимали рукоять оружия, а клинок тем временем всё сильнее накалялся, источая из себя всё более чистый, небесно-ангельский свет, стремящийся разрушить любое олицетворение мглы на своём пути. Град ударов, выпущенных стрел, насланных молний и огневых шаров сыпался на пламенного ящера, но стоило ему отряхнуться, как наконечники, казалось бы, слегка вонзившиеся в эти, выглядящие неприступными, пластины, словно по легчайшему дуновению ветра смывало до основания. И они отлетали, усыпая землю своими худенькими вытянутыми трупиками. Десятки помощников воинов: медведей, белок, ехидн, рысей, в компании душегубок и стражей с жадным рвением кидались на затравленного гиганта. Одиночки, группы и целые отряды бойцов из обеих фракций, воодушевлённые собственной отвагой, захлёбывались в стремлении и собственных амбициях, зачастую забывая об осторожности и тем самым постоянно пополняя ряды голубых икр. Паладина это забавляло и раздражало одновременно, он не знал, стоит ли ему из-за этого беситься или надо просто забить на бесперспективных, поглощённых битвой, товарищей. Внезапно среди всей этой разноликой и разномастной толпы сосредоточенный взгляд серых серьёзных глаз выхватил почти светящееся бледное округлое лицо канийки и... опешив, остановился. Шаг внезапно оборвался, а плотно сжатые пальцы ослабили хватку – таким образом, оружие скорее просто осталось лежать на земле, облокочённое о фигуру в сияющих латных доспехах. Мир будто притих, в забвении зачарованных картиной: смолк вечный лязг и грохот, замолкли прайденовские крики, стихло грозящее всему свету скорым концом непрерывное прицокивание диких белок, натравленных на громадного каменно-алого монстра дружными семейками язычников в длинных кожаных одеяниях. Слышно было лишь, как шелестит трава, как мнутся цветы и вспахивается чернозём, и как странно глубоко и спокойно дышится в груди. Юноша потерялся во времени и, пожалуй, впервые в своей жизни по-настоящему остолбенел, полностью забыв и отринув всё его окружающее: и пространство, и жаждущих крови существ, коим и сам несколько недолгих мгновений назад являлся. Почти перед ним, буквально в десяти-одиннадцати шагах было это магически чарующее лицо с крупными охристыми глазами, с задором поглядывающими на вновь «распоясовавшегося» Огнеяра, и усыпанное пышным звездопадом крохотных солнышек-веснушек. Светло-русые волосы были откинуты за спину и казались спутанными, но они мало занимали внимание молодого паладина. Его взгляд был намертво прикован к такому странно-необычному и одновременно столь естественному проявлению симпатичных нежно-коричневых полупрозрачных пигментных пятнышек. Они напоминали красочное скопление звёзд, призрачную, сияющую всеми оттенками драгоценных камней, туманность, да целую Вселенную, бесконечную и прекрасную, в одном лице, таком светлом и таком нежном, будто небесном. «Неужели такие прекрасные создания всё же существуют?» — прокатилось кубарем в голове юноши, когда его затуманенный взор всё ещё висел в воздухе, будто тот был очень тяжёл, словно перед летней грозой, и стелился по земле пуховой периной из туманов. Какое странное и непонятное чувство, когда забываешь о дыхании, о том, что лёгким нужен кислород и в достаточном количестве, и в причине замирания на последнем вдохе начинаешь подозревать злосчастную «корону», но понимаешь, что нет; причиной такому не может служить какой-то обычный или не очень вирус, здесь есть что-то более глубинное, более подлинное, более чистое и светлое – это истинное восхищение и очарование. Возможно ли влюбиться в канийку, прайденку, эльфийку с первого взгляда? Не понятно. А влюбиться в веснушки..? Можно. – Сейчас волна! Не спи! – Глухо прокричал со-кпшник совсем рядом, отскакивая назад и выставляя перед собой тяжёлый металлический щит. Ящер яростно сверкнул пламенными, сияющие адом, глазами и, раздув ноздри, привстал на задние лапы, ведя тяжёлым шипованным хвостом по всклокоченной земле, задевая и подминая под себя незабудки-перводнёвки и маленькие охристые головки-солнышки мать-и-мачехи. – Вот же ж... – тихо пробормотал паладин, поняв, что сообразил слишком поздно, и, под весёлый смех товарищей, отлетел, неуклюже грохнувшись тяжёлой тушей в латных доспехах на салатово-изумрудную, и такую мягкую, четырёхдневную траву. Голубая искорка души, глубоко и печально вздохнув, неспешно выскользнула из-под поблёскивающего при жарком солнце Сарнаута мифического нагрудника и, сделав замысловатую петлю, повисла в воздухе, опустив задумчивый взгляд синих полупрозрачных глаз без зрачков на щедро усыпанную трупами землю. И снова лязг и бряцанье наполнили воздух своей заразительной мелодией боя. Просмотреть полную запись
  2. Неумолкающие грозные крики... Задорное бряцанье и звон холодного металла... Рассекающий воздух, словно призывающий, свист выпущенных стрел, наконечники коих тщательно пропитаны ядом... «Ой-канье» шотнутой семейки гибберлингов, превращающейся в нежно-голубую, парящую в паре метров над землёй, искру... Простонавшая «Вот твари» рыжевласая эльфийка, чьи колени подкосились – и красивая статная фигура, слегка пошатнувшись в правую сторону, упала навзничь... Поле битвы за сокровища и громадный шипастый ящер, напоминающий помесь анкилозавра со стегозавром, который, возможно, существовал и вымер в каких-то параллельных, далёких вселенных. С той лишь разницей, что на конце хвоста у этого монстра были не шипы и не булава, а большая огненная сфера, плавящаяся в источаемом собой же жаре и жадно облизываемая языками адского пламени, накладывающимися друг на друга в экзотической пляске оранжевых лент. Лава, заменяющая кровь этому величественному созданию, просвечивала сквозь маленькие трещинки между большими роговыми пластинами броневой чешуи и шипов. Его маленькие глаза, напоминающие янтарный омут бездны, сияли святой яркостью и гневом. А массивные, бронированные толстыми пластинами, как и всё туловище этого удивительного и могущественного, но, увы, так недолго наслаждающегося своим существованием создания, лапы время от времени отрывались от земли, цепляя за собой всклокоченный чернозём и верхний слой дёрна, не успевающий зарастать плотной и колющей травой из-за еженедельных рейдов, а лишь слегка покрытый проростками свежей молоденькой прозрачно-салатовой травки. Бесконечная, казалось бы, череда лиц то хаотично появлялась, то безвозвратно исчезала в этом чёрном круговороте такой притягательной пламенноликой смерти. Граждане Яскеровой Империи и Айденусовой Лиги смешались в кучу разгорячённых тел, жаждущих только одного итога – когда пошатнётся массивное туловище огненного ящера и он, издав гортанный рык побеждённого, но гордого «зверя», нескладно завалится на бок, некрасиво ударившись о грубую землю. Но пока он ещё был жив, что нельзя было сказать о большинстве участников этой битвы, исключая, конечно, с увлечением наблюдающие за всем происходящим действом деревья, возбуждённо шуршащие изумрудно-салатовой листовой. Последовала очередная агрессивная волна атаки, когда паладин, перекрикнувшись со своим товарищем, устремился к Огнеяру, медленно, с постепенным ускорением, начиная одними губами шептать заклинание, накладывающее магию на тяжёлый, впечатляющих размеров, меч, вспахивающий остриём землю в направлении, в коем двигался юноша. В его движениях была заметна устоявшаяся за долгие недели и месяцы тренировок точность и резкость, доступная только тем, кто по-настоящему разбирается в своём деле. Руки в обитых благородным металлом перчатках крепко сжимали рукоять оружия, а клинок тем временем всё сильнее накалялся, источая из себя всё более чистый, небесно-ангельский свет, стремящийся разрушить любое олицетворение мглы на своём пути. Град ударов, выпущенных стрел, насланных молний и огневых шаров сыпался на пламенного ящера, но стоило ему отряхнуться, как наконечники, казалось бы, слегка вонзившиеся в эти, выглядящие неприступными, пластины, словно по легчайшему дуновению ветра смывало до основания. И они отлетали, усыпая землю своими худенькими вытянутыми трупиками. Десятки помощников воинов: медведей, белок, ехидн, рысей, в компании душегубок и стражей с жадным рвением кидались на затравленного гиганта. Одиночки, группы и целые отряды бойцов из обеих фракций, воодушевлённые собственной отвагой, захлёбывались в стремлении и собственных амбициях, зачастую забывая об осторожности и тем самым постоянно пополняя ряды голубых икр. Паладина это забавляло и раздражало одновременно, он не знал, стоит ли ему из-за этого беситься или надо просто забить на бесперспективных, поглощённых битвой, товарищей. Внезапно среди всей этой разноликой и разномастной толпы сосредоточенный взгляд серых серьёзных глаз выхватил почти светящееся бледное округлое лицо канийки и... опешив, остановился. Шаг внезапно оборвался, а плотно сжатые пальцы ослабили хватку – таким образом, оружие скорее просто осталось лежать на земле, облокочённое о фигуру в сияющих латных доспехах. Мир будто притих, в забвении зачарованных картиной: смолк вечный лязг и грохот, замолкли прайденовские крики, стихло грозящее всему свету скорым концом непрерывное прицокивание диких белок, натравленных на громадного каменно-алого монстра дружными семейками язычников в длинных кожаных одеяниях. Слышно было лишь, как шелестит трава, как мнутся цветы и вспахивается чернозём, и как странно глубоко и спокойно дышится в груди. Юноша потерялся во времени и, пожалуй, впервые в своей жизни по-настоящему остолбенел, полностью забыв и отринув всё его окружающее: и пространство, и жаждущих крови существ, коим и сам несколько недолгих мгновений назад являлся. Почти перед ним, буквально в десяти-одиннадцати шагах было это магически чарующее лицо с крупными охристыми глазами, с задором поглядывающими на вновь «распоясовавшегося» Огнеяра, и усыпанное пышным звездопадом крохотных солнышек-веснушек. Светло-русые волосы были откинуты за спину и казались спутанными, но они мало занимали внимание молодого паладина. Его взгляд был намертво прикован к такому странно-необычному и одновременно столь естественному проявлению симпатичных нежно-коричневых полупрозрачных пигментных пятнышек. Они напоминали красочное скопление звёзд, призрачную, сияющую всеми оттенками драгоценных камней, туманность, да целую Вселенную, бесконечную и прекрасную, в одном лице, таком светлом и таком нежном, будто небесном. «Неужели такие прекрасные создания всё же существуют?» — прокатилось кубарем в голове юноши, когда его затуманенный взор всё ещё висел в воздухе, будто тот был очень тяжёл, словно перед летней грозой, и стелился по земле пуховой периной из туманов. Какое странное и непонятное чувство, когда забываешь о дыхании, о том, что лёгким нужен кислород и в достаточном количестве, и в причине замирания на последнем вдохе начинаешь подозревать злосчастную «корону», но понимаешь, что нет; причиной такому не может служить какой-то обычный или не очень вирус, здесь есть что-то более глубинное, более подлинное, более чистое и светлое – это истинное восхищение и очарование. Возможно ли влюбиться в канийку, прайденку, эльфийку с первого взгляда? Не понятно. А влюбиться в веснушки..? Можно. – Сейчас волна! Не спи! – Глухо прокричал со-кпшник совсем рядом, отскакивая назад и выставляя перед собой тяжёлый металлический щит. Ящер яростно сверкнул пламенными, сияющие адом, глазами и, раздув ноздри, привстал на задние лапы, ведя тяжёлым шипованным хвостом по всклокоченной земле, задевая и подминая под себя незабудки-перводнёвки и маленькие охристые головки-солнышки мать-и-мачехи. – Вот же ж... – тихо пробормотал паладин, поняв, что сообразил слишком поздно, и, под весёлый смех товарищей, отлетел, неуклюже грохнувшись тяжёлой тушей в латных доспехах на салатово-изумрудную, и такую мягкую, четырёхдневную траву. Голубая искорка души, глубоко и печально вздохнув, неспешно выскользнула из-под поблёскивающего при жарком солнце Сарнаута мифического нагрудника и, сделав замысловатую петлю, повисла в воздухе, опустив задумчивый взгляд синих полупрозрачных глаз без зрачков на щедро усыпанную трупами землю. И снова лязг и бряцанье наполнили воздух своей заразительной мелодией боя.
  3. Пушинки

    Солнечный Цветок

    Лотанариэ (эльф.) – Солнечный цветок Воздух с утра стоял прелый, душный, пахнущий цветущими сорными сочными и сладкими травами, и немногочисленными цветами. Однако, мало их было только в этой, слегка сумбурной и такой умиротворённой, части берёзовой рощи. Стоило пройти чуть дальше вглубь и там, на залитых, словно подсолнечным маслом, пряно-жёлтым светом полянах золотился зверобой, нежным оранжевым куполом раскрывалась календула... А чуть левее, ближе к Озёрному урочищу, начинались густые заросли изумрудной крапивы, на вершинах которой маленькими белыми черпачками царствовали, источающие слабый аромат лесной влаги, цветы. По тому лесу часто прогуливалась девушка в длинном, болотного цвета, балахоне, петляя узкими тропами. Накинув на голову грубый мешковатый капюшон и прилежно затянув чуть туже вышитый серебряными нитями узорчатый опоясок на бледно-травянистом, доходящим до щиколотки, амфималь, Лотанариэ блуждала среди сияющих золотом берёзок. В предзакатную пору, без определённой цели, но с каким-то огромным стремлением – будто это было заложено богами в её природу; девушка касалась нежными бархатными ладонями бересты, перебирала между пальцами «серёжки», свисающие с низко растущих ветвей, и уже под самые сумерки заводила долгую, тянучую песнь времён той, ошеломляющей память любого сарнаутского создания, Битвы за Красоту. Белые, слегка вьющиеся на концах пряди, неловко выбивающиеся из-под капюшона, гладило мягкими лучами, сонно зевая на всё Светлолесье, оранжевое, как апельсин, громадное светило. А старинная мелодия всё лилась и переливалась в тишине вечера, журчала, как ручей, светилась, как сияние астрала, и затухала, как лазурные искры джунов и эльфов, погибших при первых встречах с Драконами. Слова песни были печальные и, казалось бы, странно звучали – они будто сливались с окружающей средой, подхватывали единичные дуновения хрустящего прохладой ветра; растекались озером перекличек нот по траве и, настоявшись, уходили под землю, смешиваясь с прогретой за день чёрной землёй, кое где усыпанной алмазной крошкой песка. Светловолосая эльфийка, тщательно закутанная в плотную болотную ткань плаща, никогда не казалась себе одинокой; она не имела семьи и фамилии, да и имя своё находила весьма странным – как проблеск света среди заполонённой густым туманом из Гибельной Чащи зияющей дыры имеющихся знаний. В её понимании не было такого понятия, как прошлое или будущее, а потому и настоящее таковым назвать было трудно – это было постоянство, длительное, неопределённое, но кристально-чистое, как свежий и терпкий запах вербены. Одиночество было чуждо Лотанариэ, как и она была ему чужда. От этой девушки всегда веяло мягкой, как листья сирени, тоской, светлой печалью и хризантемами. А от её фигурки, казалось, особенно ясно, вечером исходило завораживающее солнечное свечение, рассекающее, словно пласт подсолнечного масла, разогретый воздух, и наполняло пространство золотыми крохотными крупицами, обликая эльфийку в сверкающие дневными звёздами шелковистые одеяния. Слабое шуршание ткани о нежно-бирюзовые крылья, сотканные из цветущих ароматов пожеланий добра и счастья на ночь, и красок предзакатного небосклона, слоями натекающее, перекрывающее то далёкое и непостижимое, что таит в своих безграничных просторах лилово-червлёный Астрал, не нарушало гармонию песни, не прерывало её и не выходило на передний план, а сливалось с ним, стекалось, поглощалось, не истощаясь, но сохраняя свою сущность. Сорняковые травы зашептались. Девушка слегка покачнулась в такт плачу хрустального неба и оперлась спиной о худенький, изогнутый ствол старенькой берёзы с сильно разросшейся кроной, скрытой за звенящей салатовой листвой. Журчащий степной рекой девичий голос плавно перешёл на убаюкивающее шептание. Лотанариэ тихо, почти беззвучно сползла на шелковистое изумрудное одеяло из травы, покрывающее сырую аллодскую землю, и сняла капюшон. Холодная тень ушла с полуприкрытых глаз и теперь они восстали во всём своём янтарном великолепии споря с громадной сферой, обливающейся изо дня в день, словно большое колесо водяной мельницы – стылой водой, драконьим пламенем. Эльфийка замолкла, поджав тонкие, полупрозрачные розоватые губы, и теперь только смотрела на Солнце, прямо, уверенно, но без какой-либо дерзости или насмешки. Она смотрела на него так, как порой дети смотрят на старого отца, вдумчиво раскладывая по полочкам сарая накопившийся ворох сена мыслей, стараясь в чём-то подражать великому светилу, вызывавшему в юной душе столь близкой родственности чувства. Длинные пальцы с аккуратно подпиленными коралловыми ноготками жадно утопали в траве, перебирали между собой мягкие молодые травинки, так легко гнущиеся и приминаемые, не обещающие вскоре вырасти во взрослую и жёсткую траву, которая всегда цепляется за одежду, а если замечает проблески кожи – то обязательно царапает, оставляя за собой тоненькую цепочку браслета из крохотных капелек крови, насаженных на полоску нежно-оливковой кожи. В этой части Светлолесья она [трава] всегда была такой и никогда не менялась да и вряд ли бы хоть что-то смогло её изменить. Законы природы, сопровождаемые законами странного, никогда не будут до конца поняты; но зачем понимать, если можно любоваться? Размышления девушки постепенно растворялись в тёплых красках неба, как и она сама. Но, будто становясь бледнее, Лотанариэ, не замечая того и не могучи заметить, излучала всё больший свет. Он играл, переливался, узорами вплетал в белое золото охру и пряную желтизну дорого металла, не окутывал, но разрезал воздух, будто проникая в каждую его частицу и выдворяя оттуда всё лишнее лишь для того, чтобы полностью туда залиться. Небо горело, как когда-то пылало живым пламенем сердце Канаана, так омрачительно поглощённое заразой вампиризма, крупными пятнами, хаотично разбросанными по холсту небосклона каким-то неизвестным волшебником ещё времён до Великого Катаклизма. Эльфийка отняла правую руку от травы и осторожно, полупрозрачными подушечками пальцев, притронулась к кулону в форме цветущего солнца, висевшему у неё на шее. Золото сияло так, что можно было бы ослепнуть на оба глаза, если бы не странная возможность Лотанариэ смотреть даже на самую яркую звезду во Вселенной безо всякого на то усилия. Взгляд её огненно-янтарных глаз, разбавленных щедрыми вкраплениями золотой пыли, был умиротворён и ясен, как само небо, куполом накрывшее Сарнаут. Если дальше неба есть что-то ещё, то оно должно быть невообразимо прекрасно, как сама жизнь? Если вокруг гигантской звезды роятся маленькие искорки, не станут ли и они когда-то могучими жаркими сферами; или это просто пыль, просто искорки, маленькие частицы, отлетевшие от вечного светила – стража этого мира? Плащ скрывал от света прекрасную картину: как мирным потоком струилось золото по венам, просвечивая чистейшим светом через кожу, завивалось, расцветало узорами, покрывало лопатки и плечи цветочным орнаментом. Солнце садилось, впитываясь во всё существо Лотанариэ: её запястье опутала тонюсенькая золотистая лоза, она двинулась дальше, по кисти, переплелась с пальцами, венками и, дойдя до кончиков пальцев, скопилась золотыми искрами, от которых веяло теплом и тем самым запахом солнца, который невозможно описать тому человеку, который никогда его не ощущал, не слышал, не терялся в нём. Стебель цветка опутал хрупкую бледную вытянутую шею и плавно перетёк в омут орнаментов, в необычайной грации изящно тянущихся по скулам, вискам и сходящихся у бесконечно карамельных глаз. Небосклон уже почти лишился живых красок, а цветок тем временем всё пышнее расцветал, становясь прекраснее наипрекраснейшего, стремясь достичь конечной стадии – апогея. И вот, наконец, он достиг его, загорелся, как сама звезда – языки пламени мягко заскользили по лепесткам, сливаясь в огненную бурю, заключённую в маленьком солнечном цветке; цветке, каждую ночь хранящем в себе крупицы солнечного света, дабы утром снова воссиял восход. Лотанариэ спала и видела сны о далёкой битве за Красоту, сама не зная, что являлась тем самым прекрасным каноном, чище и выше которого ничего нет в Сарнауте и за его пределами. Оранжевый гигант горел на краю одной эльфийской Вселенной. Просмотреть полную запись
  4. Пушинки

    Солнечный Цветок

    Лотанариэ (эльф.) – Солнечный цветок Воздух с утра стоял прелый, душный, пахнущий цветущими сорными сочными и сладкими травами, и немногочисленными цветами. Однако, мало их было только в этой, слегка сумбурной и такой умиротворённой, части берёзовой рощи. Стоило пройти чуть дальше вглубь и там, на залитых, словно подсолнечным маслом, пряно-жёлтым светом полянах золотился зверобой, нежным оранжевым куполом раскрывалась календула... А чуть левее, ближе к Озёрному урочищу, начинались густые заросли изумрудной крапивы, на вершинах которой маленькими белыми черпачками царствовали, источающие слабый аромат лесной влаги, цветы. По тому лесу часто прогуливалась девушка в длинном, болотного цвета, балахоне, петляя узкими тропами. Накинув на голову грубый мешковатый капюшон и прилежно затянув чуть туже вышитый серебряными нитями узорчатый опоясок на бледно-травянистом, доходящим до щиколотки, амфималь, Лотанариэ блуждала среди сияющих золотом берёзок. В предзакатную пору, без определённой цели, но с каким-то огромным стремлением – будто это было заложено богами в её природу; девушка касалась нежными бархатными ладонями бересты, перебирала между пальцами «серёжки», свисающие с низко растущих ветвей, и уже под самые сумерки заводила долгую, тянучую песнь времён той, ошеломляющей память любого сарнаутского создания, Битвы за Красоту. Белые, слегка вьющиеся на концах пряди, неловко выбивающиеся из-под капюшона, гладило мягкими лучами, сонно зевая на всё Светлолесье, оранжевое, как апельсин, громадное светило. А старинная мелодия всё лилась и переливалась в тишине вечера, журчала, как ручей, светилась, как сияние астрала, и затухала, как лазурные искры джунов и эльфов, погибших при первых встречах с Драконами. Слова песни были печальные и, казалось бы, странно звучали – они будто сливались с окружающей средой, подхватывали единичные дуновения хрустящего прохладой ветра; растекались озером перекличек нот по траве и, настоявшись, уходили под землю, смешиваясь с прогретой за день чёрной землёй, кое где усыпанной алмазной крошкой песка. Светловолосая эльфийка, тщательно закутанная в плотную болотную ткань плаща, никогда не казалась себе одинокой; она не имела семьи и фамилии, да и имя своё находила весьма странным – как проблеск света среди заполонённой густым туманом из Гибельной Чащи зияющей дыры имеющихся знаний. В её понимании не было такого понятия, как прошлое или будущее, а потому и настоящее таковым назвать было трудно – это было постоянство, длительное, неопределённое, но кристально-чистое, как свежий и терпкий запах вербены. Одиночество было чуждо Лотанариэ, как и она была ему чужда. От этой девушки всегда веяло мягкой, как листья сирени, тоской, светлой печалью и хризантемами. А от её фигурки, казалось, особенно ясно, вечером исходило завораживающее солнечное свечение, рассекающее, словно пласт подсолнечного масла, разогретый воздух, и наполняло пространство золотыми крохотными крупицами, обликая эльфийку в сверкающие дневными звёздами шелковистые одеяния. Слабое шуршание ткани о нежно-бирюзовые крылья, сотканные из цветущих ароматов пожеланий добра и счастья на ночь, и красок предзакатного небосклона, слоями натекающее, перекрывающее то далёкое и непостижимое, что таит в своих безграничных просторах лилово-червлёный Астрал, не нарушало гармонию песни, не прерывало её и не выходило на передний план, а сливалось с ним, стекалось, поглощалось, не истощаясь, но сохраняя свою сущность. Сорняковые травы зашептались. Девушка слегка покачнулась в такт плачу хрустального неба и оперлась спиной о худенький, изогнутый ствол старенькой берёзы с сильно разросшейся кроной, скрытой за звенящей салатовой листвой. Журчащий степной рекой девичий голос плавно перешёл на убаюкивающее шептание. Лотанариэ тихо, почти беззвучно сползла на шелковистое изумрудное одеяло из травы, покрывающее сырую аллодскую землю, и сняла капюшон. Холодная тень ушла с полуприкрытых глаз и теперь они восстали во всём своём янтарном великолепии споря с громадной сферой, обливающейся изо дня в день, словно большое колесо водяной мельницы – стылой водой, драконьим пламенем. Эльфийка замолкла, поджав тонкие, полупрозрачные розоватые губы, и теперь только смотрела на Солнце, прямо, уверенно, но без какой-либо дерзости или насмешки. Она смотрела на него так, как порой дети смотрят на старого отца, вдумчиво раскладывая по полочкам сарая накопившийся ворох сена мыслей, стараясь в чём-то подражать великому светилу, вызывавшему в юной душе столь близкой родственности чувства. Длинные пальцы с аккуратно подпиленными коралловыми ноготками жадно утопали в траве, перебирали между собой мягкие молодые травинки, так легко гнущиеся и приминаемые, не обещающие вскоре вырасти во взрослую и жёсткую траву, которая всегда цепляется за одежду, а если замечает проблески кожи – то обязательно царапает, оставляя за собой тоненькую цепочку браслета из крохотных капелек крови, насаженных на полоску нежно-оливковой кожи. В этой части Светлолесья она [трава] всегда была такой и никогда не менялась да и вряд ли бы хоть что-то смогло её изменить. Законы природы, сопровождаемые законами странного, никогда не будут до конца поняты; но зачем понимать, если можно любоваться? Размышления девушки постепенно растворялись в тёплых красках неба, как и она сама. Но, будто становясь бледнее, Лотанариэ, не замечая того и не могучи заметить, излучала всё больший свет. Он играл, переливался, узорами вплетал в белое золото охру и пряную желтизну дорого металла, не окутывал, но разрезал воздух, будто проникая в каждую его частицу и выдворяя оттуда всё лишнее лишь для того, чтобы полностью туда залиться. Небо горело, как когда-то пылало живым пламенем сердце Канаана, так омрачительно поглощённое заразой вампиризма, крупными пятнами, хаотично разбросанными по холсту небосклона каким-то неизвестным волшебником ещё времён до Великого Катаклизма. Эльфийка отняла правую руку от травы и осторожно, полупрозрачными подушечками пальцев, притронулась к кулону в форме цветущего солнца, висевшему у неё на шее. Золото сияло так, что можно было бы ослепнуть на оба глаза, если бы не странная возможность Лотанариэ смотреть даже на самую яркую звезду во Вселенной безо всякого на то усилия. Взгляд её огненно-янтарных глаз, разбавленных щедрыми вкраплениями золотой пыли, был умиротворён и ясен, как само небо, куполом накрывшее Сарнаут. Если дальше неба есть что-то ещё, то оно должно быть невообразимо прекрасно, как сама жизнь? Если вокруг гигантской звезды роятся маленькие искорки, не станут ли и они когда-то могучими жаркими сферами; или это просто пыль, просто искорки, маленькие частицы, отлетевшие от вечного светила – стража этого мира? Плащ скрывал от света прекрасную картину: как мирным потоком струилось золото по венам, просвечивая чистейшим светом через кожу, завивалось, расцветало узорами, покрывало лопатки и плечи цветочным орнаментом. Солнце садилось, впитываясь во всё существо Лотанариэ: её запястье опутала тонюсенькая золотистая лоза, она двинулась дальше, по кисти, переплелась с пальцами, венками и, дойдя до кончиков пальцев, скопилась золотыми искрами, от которых веяло теплом и тем самым запахом солнца, который невозможно описать тому человеку, который никогда его не ощущал, не слышал, не терялся в нём. Стебель цветка опутал хрупкую бледную вытянутую шею и плавно перетёк в омут орнаментов, в необычайной грации изящно тянущихся по скулам, вискам и сходящихся у бесконечно карамельных глаз. Небосклон уже почти лишился живых красок, а цветок тем временем всё пышнее расцветал, становясь прекраснее наипрекраснейшего, стремясь достичь конечной стадии – апогея. И вот, наконец, он достиг его, загорелся, как сама звезда – языки пламени мягко заскользили по лепесткам, сливаясь в огненную бурю, заключённую в маленьком солнечном цветке; цветке, каждую ночь хранящем в себе крупицы солнечного света, дабы утром снова воссиял восход. Лотанариэ спала и видела сны о далёкой битве за Красоту, сама не зная, что являлась тем самым прекрасным каноном, чище и выше которого ничего нет в Сарнауте и за его пределами. Оранжевый гигант горел на краю одной эльфийской Вселенной.
  5. Жизнь кипит, как обычно, со своими нелепостями и несуразностями, люди в окружении проходят свой "круговорот верности" и раз за разом проваливают тест на постоянство. В такие моменты, когда мир кажется серым, а люди злыми, сам становишься олицетворением угрюмости. И вот, огородившись от всего невыносимого, бывает, запрёшься в своей квартире, заблокировав дверь на все возможные замки, заваришь ядрёный чаёк (на двухсотмиллилитровую чашку: два щедрых лимонных круга и семь кусочков горчащего имбиря) и уныло погружаешься в собственные мысли. Каждое такое уединение со своим внутренним гибберлинговым и одиноким "я" пробуждало в моей памяти воспоминания о старом увлечении, перед глазами буквально всплывал громоздким аллодом далёкий и туманный мир Сарнаута, с его прелестными пейзажами, родными и уже давно полюбившимися персонажами, заученными наизусть текстами квестов и вечно царящей чарующей атмосферой музыки и жизни в, казалось бы, вымышленном графическом мире. В те секунды, когда взгляд падает на эмблему Аллодов, сердце сжимает неимоверная ностальгическая тоска. Пчелиным рое в голове в хаотичном порядке сталкиваются вопросы: зачем, почему, а если... Но решение всегда неизменно – закрываешь страничку, хлопаешь крышкой ноутбука и погружаешься в домашнюю рутину с целью хоть как-то отвлечься от гнетущего чувства. В чём смысл ограничивать себя? В чрезмерной любви к себе и заботе? Именно. Но раз за разом, год за годом понятия меняют свои определения, а вместе в ними меняется и личность или пусть даже её подобие. Говорят, человек не меняется. Глупости. А перемены ведут к переменам. Никогда бы не подумала, что снова займусь таким неблагодарным делом, как загрузка контента Аллодов Онлайн. Сколько помню об опыте с этой игрой, а прошло ведь уже семь лет с момента её покидания – самым ярким воспоминанием является скачивание. Однако же шесть часов тянутся всё так же мучительно долго. Занимаешь себя любым делом и пытаешься выдавить из своих сил максимум полезности, ведь потом придётся извиняться не перед кем-то, а перед самим собой, что намного сложнее. И как, интересно, я себя уговорила вернуться... Не знаю. Вопросы внутренних диалогов редко остаются в памяти, зачастую же стираясь оттуда за пару дней, порой и часов. Как поразительно. Как странно и как безумно соблазнительно. Заставка сменилась, сменился даже процесс входа, уже не нужно каждый раз вбивать свои данные в двух нижних зелёных строках. Да и строк-то больше нет. Другая музыка, а другая ли? Слишком сложно разделить ностальгию со смутным ощущением дежа-вю. Зато какое разнообразие классов. Инженеры? Демонологи? Что за странное подобие звероподобного Маугли – прайдены? И почему они не принадлежат ни одной из фракций, мол, третья сторона? Может мне кто-нибудь объяснить, в чём прикол аэдов? Греческие статуи обрели жизнь? Или что это за мифология? Откуда столько помпезности? И как вообще во всём этом разобраться? Благо, что процесс создания персонажа остался тот же. Только вот все сервера кажутся какими-то совсем уж чужими... А какими они были семь лет назад, когда мой персонаж исчез с очередной обновой? Тогда как раз уже ввели названия новых серверов, которые я совсем не помню. Сколько же имён сменили мирки Сарнаута? Наверное, мне никогда бы не пришлось вернуться и даже зарегистрироваться в первый раз, если бы не близкие мне люди, благодаря которым одиночество время от времени кажется каким-то нелепым вымыслом, а отсутствие знакомых физиономий в игре – это совсем уж крайняя степень безысходности. Так что спасибо моей бесценной подруге и по совместительству теперь – очаровательной эльфийке. Начальный остров, как, впрочем, и всегда, начался с пары падений в астрал (да здравствует моя прекрасная координация движений), а закончился таким до безысходности и физической боли знакомым кораблём и портом в Светолесье. Новоград, Торговый ряд. Открываешь карту, а ощущение, будто ничего не изменилось. Но нет, нынче максимальный лвл подскочил на несколько десятков уровней – выглядит умилительно. Интересно... его ещё апнут же – где граница стремления к небесам? А впрочем, разве это важно? Крайне странные нововведения – искра(?), безвременье(?), а что произошло с астрой... И почему теперь каждое существо может просто встать в очередь туда? Почему мирра больше не продаётся в чистилище, а время воскрешения теперь зависит только от уровня? На курс кри вообще страшно смотреть, помнится, как я вредничала из-за нежелания покупать кристаллы за тридцать с чем-то голд, потому что привыкла делать это за двадцать пять. Что произошло вообще с игрой за всё это время – вот единственная мысль, постоянно крутившаяся в моей голове, но за неимением ответа никогда её не покидающая. Товарищи, что такое аспект? Зачем вы это придумали? А как же мой гибридный язычник, в равной мере и хилящий, и дамажащий, вечно вытаскивающий из всяких передряг своего компаньона – лучника. Хвала Айденусу, хоть локации остались прежними (только почему все теперь на каких-то мистических скакунах? куда делись кони? перестали плодиться что ли?). Первые дни игры казалось, я просто захлебнусь в этом океане светлой ностальгии. Без дела и квестов, просто так слоняясь по окраинам Светлолесья, утопать в знакомых берёзовых чащах – тонуть в безмерно любимых мелодиях, которые вряд ли возможно забыть и за куда больший срок, нежели мой. Наверное, сложно описать, как же сносит крышу от вида врат в Сиверии – это неописуемое чувство восторга, торжественном и холодного преклонения. Нет, всё же ни одна локация не сможет заменить мне эту снежную вселённую. Не отсюда ли любовь к зиме? А чёрт его знает. Темноводье – ничего не могу с собой поделать, всегда невольно усмехаюсь, когда вижу любое о нём упоминание. А нахождение в нём – это вообще одно сплошное олицетворение слова «ностальгия». Помнится, как переодически импы залетали в Светлолесье, где за ними гонялись абсолютно все и с большим азартом. Собственно, в первом убийстве мне пришлось поучаствовать именно в Темноводье (какая же толпа людей гнала этого несчастного орка). О Плато Коба можно вообще писать целые книги – это как отдельная жизнь. Та жизнь, которую я всегда буду помнить. Только вот удивительно притих Ассе-Тэпх. Где стычки, баталии? Историю всех гонок за имперцами и от них, наверное, просто невозможно описать – не хватит слов. Да и вряд ли такой искренний детский восторг поддаётся описанию. Теперь почти все тропы пусты, ощущение, что фракции вымерли. Может, у Лиги и Империи сменили часовые пояса – непонятно. Как странно вновь ходить по знакомым дорогам, видеть знакомые детали городов, поросших травой долин, гор... Как странно до сих пор видеть сквозь экран то, что видел когда-то давно, будто бы в прошлой жизни...
  6. Жизнь кипит, как обычно, со своими нелепостями и несуразностями, люди в окружении проходят свой "круговорот верности" и раз за разом проваливают тест на постоянство. В такие моменты, когда мир кажется серым, а люди злыми, сам становишься олицетворением угрюмости. И вот, огородившись от всего невыносимого, бывает, запрёшься в своей квартире, заблокировав дверь на все возможные замки, заваришь ядрёный чаёк (на двухсотмиллилитровую чашку: два щедрых лимонных круга и семь кусочков горчащего имбиря) и уныло погружаешься в собственные мысли. Каждое такое уединение со своим внутренним гибберлинговым и одиноким "я" пробуждало в моей памяти воспоминания о старом увлечении, перед глазами буквально всплывал громоздким аллодом далёкий и туманный мир Сарнаута, с его прелестными пейзажами, родными и уже давно полюбившимися персонажами, заученными наизусть текстами квестов и вечно царящей чарующей атмосферой музыки и жизни в, казалось бы, вымышленном графическом мире. В те секунды, когда взгляд падает на эмблему Аллодов, сердце сжимает неимоверная ностальгическая тоска. Пчелиным рое в голове в хаотичном порядке сталкиваются вопросы: зачем, почему, а если... Но решение всегда неизменно – закрываешь страничку, хлопаешь крышкой ноутбука и погружаешься в домашнюю рутину с целью хоть как-то отвлечься от гнетущего чувства. В чём смысл ограничивать себя? В чрезмерной любви к себе и заботе? Именно. Но раз за разом, год за годом понятия меняют свои определения, а вместе в ними меняется и личность или пусть даже её подобие. Говорят, человек не меняется. Глупости. А перемены ведут к переменам. Никогда бы не подумала, что снова займусь таким неблагодарным делом, как загрузка контента Аллодов Онлайн. Сколько помню об опыте с этой игрой, а прошло ведь уже семь лет с момента её покидания – самым ярким воспоминанием является скачивание. Однако же шесть часов тянутся всё так же мучительно долго. Занимаешь себя любым делом и пытаешься выдавить из своих сил максимум полезности, ведь потом придётся извиняться не перед кем-то, а перед самим собой, что намного сложнее. И как, интересно, я себя уговорила вернуться... Не знаю. Вопросы внутренних диалогов редко остаются в памяти, зачастую же стираясь оттуда за пару дней, порой и часов. Как поразительно. Как странно и как безумно соблазнительно. Заставка сменилась, сменился даже процесс входа, уже не нужно каждый раз вбивать свои данные в двух нижних зелёных строках. Да и строк-то больше нет. Другая музыка, а другая ли? Слишком сложно разделить ностальгию со смутным ощущением дежа-вю. Зато какое разнообразие классов. Инженеры? Демонологи? Что за странное подобие звероподобного Маугли – прайдены? И почему они не принадлежат ни одной из фракций, мол, третья сторона? Может мне кто-нибудь объяснить, в чём прикол аэдов? Греческие статуи обрели жизнь? Или что это за мифология? Откуда столько помпезности? И как вообще во всём этом разобраться? Благо, что процесс создания персонажа остался тот же. Только вот все сервера кажутся какими-то совсем уж чужими... А какими они были семь лет назад, когда мой персонаж исчез с очередной обновой? Тогда как раз уже ввели названия новых серверов, которые я совсем не помню. Сколько же имён сменили мирки Сарнаута? Наверное, мне никогда бы не пришлось вернуться и даже зарегистрироваться в первый раз, если бы не близкие мне люди, благодаря которым одиночество время от времени кажется каким-то нелепым вымыслом, а отсутствие знакомых физиономий в игре – это совсем уж крайняя степень безысходности. Так что спасибо моей бесценной подруге и по совместительству теперь – очаровательной эльфийке. Начальный остров, как, впрочем, и всегда, начался с пары падений в астрал (да здравствует моя прекрасная координация движений), а закончился таким до безысходности и физической боли знакомым кораблём и портом в Светолесье. Новоград, Торговый ряд. Открываешь карту, а ощущение, будто ничего не изменилось. Но нет, нынче максимальный лвл подскочил на несколько десятков уровней – выглядит умилительно. Интересно... его ещё апнут же – где граница стремления к небесам? А впрочем, разве это важно? Крайне странные нововведения – искра(?), безвременье(?), а что произошло с астрой... И почему теперь каждое существо может просто встать в очередь туда? Почему мирра больше не продаётся в чистилище, а время воскрешения теперь зависит только от уровня? На курс кри вообще страшно смотреть, помнится, как я вредничала из-за нежелания покупать кристаллы за тридцать с чем-то голд, потому что привыкла делать это за двадцать пять. Что произошло вообще с игрой за всё это время – вот единственная мысль, постоянно крутившаяся в моей голове, но за неимением ответа никогда её не покидающая. Товарищи, что такое аспект? Зачем вы это придумали? А как же мой гибридный язычник, в равной мере и хилящий, и дамажащий, вечно вытаскивающий из всяких передряг своего компаньона – лучника. Хвала Айденусу, хоть локации остались прежними (только почему все теперь на каких-то мистических скакунах? куда делись кони? перестали плодиться что ли?). Первые дни игры казалось, я просто захлебнусь в этом океане светлой ностальгии. Без дела и квестов, просто так слоняясь по окраинам Светлолесья, утопать в знакомых берёзовых чащах – тонуть в безмерно любимых мелодиях, которые вряд ли возможно забыть и за куда больший срок, нежели мой. Наверное, сложно описать, как же сносит крышу от вида врат в Сиверии – это неописуемое чувство восторга, торжественном и холодного преклонения. Нет, всё же ни одна локация не сможет заменить мне эту снежную вселённую. Не отсюда ли любовь к зиме? А чёрт его знает. Темноводье – ничего не могу с собой поделать, всегда невольно усмехаюсь, когда вижу любое о нём упоминание. А нахождение в нём – это вообще одно сплошное олицетворение слова «ностальгия». Помнится, как переодически импы залетали в Светлолесье, где за ними гонялись абсолютно все и с большим азартом. Собственно, в первом убийстве мне пришлось поучаствовать именно в Темноводье (какая же толпа людей гнала этого несчастного орка). О Плато Коба можно вообще писать целые книги – это как отдельная жизнь. Та жизнь, которую я всегда буду помнить. Только вот удивительно притих Ассе-Тэпх. Где стычки, баталии? Историю всех гонок за имперцами и от них, наверное, просто невозможно описать – не хватит слов. Да и вряд ли такой искренний детский восторг поддаётся описанию. Теперь почти все тропы пусты, ощущение, что фракции вымерли. Может, у Лиги и Империи сменили часовые пояса – непонятно. Как странно вновь ходить по знакомым дорогам, видеть знакомые детали городов, поросших травой долин, гор... Как странно до сих пор видеть сквозь экран то, что видел когда-то давно, будто бы в прошлой жизни... Просмотреть полную запись