Угрюмый Холст

User
  • Content Count

    10
  • Joined

  • Last visited

  • Days Won

    2

Recent Profile Visitors

212 profile views
  1. – Если я тебе скажу, что попросту эксплуатирую тебя, что ты ответишь на это? – И на том спасибо. – А ты будто бы думал, что это не так, да? Из обрывков астрального бреда его вырвал настойчивый звонок в дверь. Противный звук на высоких нотах, будто бы молотком разбивающий на части голову, сначала пытался быть заглушен подушкой на жёстких торчащих во все стороны из неё перьях дайновских орлов, прижатой к ушам, но все попытки пошли прахом, и литератору всё-таки пришлось с неимоверным трудом приподняться с кровати, после чего он, конечно же, сразу упал обратно. Но вечно трезвонящий механизм был неумолим и лишь громче, как тогда показалось мужчине, начинал звонить, разрезая воздух и несчастный слух больного. И кто только придумал оснастить этой головной болью весь Незебград..? Замолкла эта душегубная фурия, лишь когда ей в ответ заскрипела в привычном имперском стиле обитая искусственной кожей дверь, впускающая в апартаменты запах сырости и уличной грязи, чернозёма, а вместе с тем – чего-то сладкого и тягучего, будто бы смутно знакомого. – Кого нелёгкая принесла по мою душу..? – прохрипел хадаганец, поднимая взгляд сонных глаз с полопавшимися капиллярами на новоприбывшего гостя... гостью. – Вы тут как оказались? Вопрос сорвался с языка быстрее, чем брюнет успел это осознать. В некоторой мере смущённый своей несдержанностью, писатель глухо откашлялся и уже более серьёзно взглянул на замершую в дверном проёме шатенку, чьё лицо, как показалось хадаганцу, выражало крайнюю степень взволнованности и нервозности, о чем говорили искусанные до крови губы и натянутая нервная улыбка. «Неужели что-то настолько серьёзное произошло, что это дало повод будить меня ни свет ни заря. Астрал опять пожирает Сарнаут? Великий древний захватил порты? Яскеру нездоровится? Что ещё может встревожить этих твердолобых?» – Вы не пришли читать лекцию, я волновалась о Вас. Ей очень шли рыжие кудри, делающие её похожей на ал-риатовскую лисицу, но она никогда не любила свой цвет волос... И её обращение на «Вы» казалось таким неуместным, изысканным и тонким, что хотелось завернуть его в подарочную бумагу, перевязать лентой и спрятать где-нибудь глубоко в шкафу из эльджунской осины, чтобы иногда хоть доставать, с трепетом и восторгом распаковывать и любоваться. – Извините, я войду? – тихий вопрос, слетевший с уст юной обладательницы медовых глаз, растворился в мраке лестничной клетки, чьи стены были выкрашены в кровавый цвет. Ответ не потребовался: хадаганец лишь сделал шаг в сторону и подтолкнул дверь, которая, издав ещё более отчаянный скрип, чем в прошлый раз, словно взвыл сиверский элементаль, медленно раскрылась перед шатенкой, как бы приглашая её вовнутрь. Хадаганка неуверенно перешагнула порог квартиры, чудом не запнувшись о высокий, как в лучших домах Империи, порог. Рука скользнула по стене в поисках выключателя, но безрезультатно, пришлось положиться исключительно на интуицию, пока зрение адаптировалось к темноте комнат, что позже уже позволило разглядеть некоторые элементы декора. Углубляясь вглубь жилища, гостья для себя подметила, что уж больно тут всё замершее, будто бы лишённое жизни, как давно заброшенный кем-то дом, где даже время течёт немного иначе, нежели за его пределами. Вдруг что-то шевельнулось в темноте, двинулась какая-то тень, и удивлённому взгляду шатенки представился большой белый кот. Густая шерсть свисала с его тела равномерным потоком, обволакивая его и делая похожим чем-то на небольшой пуфик. Но грациозности этому животному явно было не занимать. В несколько ловких скачков этот пушистый зверь преодолел пространство коридора и прошмыгнул в одну из комнат, напоследок вильнув хвостом, поднимая в воздух слой шерсти, покоившейся на полу. «Разве в этом районе разрешено содержание домашних животных..?» – мелькнуло у неё в голове. Казалось, писателя совсем не смущало присутствие посторонней у него дома, будто бы так и должно было быть, и никак иначе. А ведь действительно... Что, если этому следовало произойти? Возможно, в какой-то момент Судьба просто решила забросить все свои попытки сделать эту жизнь хоть более-менее интересной и пойти по банальному сценарию старых черновиков. Или же причиной был необдуманный поступок затуманенного сознания литератора, когда тем вечером он, будучи почти в бреду, сам не понимая зачем, согласился на очередную встречу с этой юной особой и слабой рукой написал на бумажной салфетке свой адрес. Это казалось теперь ему странным, но тогда... Тогда он просто не осознавал, что творит. Всё смешалось в голове, будто на смертельной арене. Знакомые черты лица, тонкая лебединая шея и рыжие кудри, вьющиеся от природы – точно лесавка; этот взгляд, полный какой-то светлой тоски. Он видел её снова и, зачарованный, уже не мог себе сопротивляться. Всё произошло так быстро и нелепо, когда имя слетело с уст, а уставшие глаза с горечью взглянули на обладательницу карамельных глаз; та лишь непонимающе посмотрела на писателя, как ей казалось, пропустившего мимо ушей всё то, что она ему говорила. Сердце дрогнуло, и внутри разлился неприятный липкий хладбергский холод, из-за чего хадаганка невольно передёрнула плечами. И вот теперь, когда мужчина с трудом опустился на кушетку, он, хотя и не подавал почти никаких внешних признаков, показался хадаганке очень уставшим. Если присмотреться, можно было увидеть болезненную бледность лица, будто бы постаревшего за последние несколько дней на добрый десяток лет. Писатель сидел, откинувшись на холодную кожаную спинку дивана, закрыв уставшие глаза, которые резал любой источник света, и тяжело дыша. Грудная клетка высоко вздымалась и резко опускалась, в комнате катастрофически не хватало воздуха. Быть может, в этом виновато отсутствие любых домашних растений, которые он категорически выбрасывал или передаривал, если когда-то получал в подарок, или вечно закрытые и занавешенные окна. Но именно в эту минуту он впервые ощутил эту потребность свежего кислорода. Голова, будто налитая свинцом, казалась очень тяжёлой, при этом возникло ощущение, что кто-то её сдавливает руками. Сердце болезненно закололо, и его удары стали ещё тяжелее. Они выбивали последние силы из почти неподвижного тела. В висках почувствовалась ноющая боль, а вдыхаемый воздух казался слишком густым, каждый вздох давался с трудом. Наконец появилось слабое головокружение, в продолжение которого писатель уже начал терять границу между реальностью Сарнаута и своего воображения и тихо проваливаться в бессознание, но тут он ощутил на своём лбу едва заметное прикосновение, которое запросто можно было списать на больной рассудок, запертый в душной духовой печи и забытый неряшливой хозяйкой. Но голос, прозвучавший совсем рядом, заставил литератора всё же усомниться в промыслах собственной уставшей фантазии, мечущейся в мистовской агонии. Прохладная, как дуновение дайнского ветра, ладонь почти невесомо коснулась кисти руки. Приятный холодок нежно скользнул по коже и тут же растаял, щекотнув запястье, от чего мужчина лишь тяжело вздохнул. В какой-то момент ему захотелось, чтобы этот лёгкий морозец вернулся и больше никуда не уходил. Трепетное ощущение лёгкого ветерка едва ли помогло вернуть хадаганца в нормальное состояние. – Боже, у вас же температура подскочила! – послышалось какое-то непонятное шуршание, звук расстегивающейся молнии и шелест полиэтилена; затем неразборчивое бормотание, и, наконец, вновь зазвучал журчащий, словно весенний ручеёк, девичий голос. – Я схожу в аптеку, нужно купить жаропонижающее, но сначала, я прошу Вас, вернитесь в постель! Фразы распадались на слова, а слова – на звуки, соединяющиеся в непонятные человеческому уху комбинации. Мысли расплывались, но сознание всё никак не могло уснуть, не хотело уходить во тьму. Бессонница, преследующая несчастного романиста, только сильнее подкосила здоровье хадаганца, который уже давно перестал сопротивляться этому, он просто продолжал плыть по течению лишь усиливающегося недуга, отказываясь принимать и уж тем более просить у кого-то помощи. И будто бы не он сейчас опирался о тонкое хадаганское плечо, не его аккуратно сажали на кровать и помогали снять рубашку, неумелыми пальцами расстегивая слишком мелкие пуговицы, и уж явно не его накрывали покрывалом, поправляя под головой подушку. Послышался звук удаляющихся шагов, эхом в голове раздался скрип входной двери. В какой-то момент сквозь душную тьму стал слегка различим чей-то голос, но разобрать слова, что он говорил, не представлялось возможным. Перед глазами мелькнуло лицо с милыми сердцу чертами, после чего плечо обожгло прикосновение руки, и неудачливый писатель наконец растворился во тьме. Смазанная картинка исчезла, и на смену ей пришла такая нежная, убаюкивающая Чернота. Она ласково приобняла его за плечи и трепетно взглянула на бледное усталое лицо, и уложила голову литератора к себе на колени. Почти невесомыми движениями пальцев Темнота неспешно перебирала почти чёрные волосы романиста, тихо, будто бы шевеля одними губами, напевая колыбельную на каком-то непонятном наречии. И когда наконец мелодия оборвалась, Чернота исчезла, на прощание оставив едва ощутимый на щеке поцелуй. Исчезла, но ощущение её присутствия никуда не пропало, она всё ещё была рядом, только невидимо, не материально, а душевно. _________________________ – Даже если звёзды бы погасли на небосклоне, знай, я нашла бы дорогу, чтобы вернуться к тебе, но подумай сам... Разве ты этого заслуживаешь? Ты пуст, как каменисто-песочный ландшафт Язеса. В тебе живут одни демоны вольнодумия. Они убивают тебя, высасывают все соки. Так зачем же мне, скажи на милость, искать к тебе дорогу? Не хочешь ли ты, чтобы я продалась этой нечисти? Если бы я была тебе действительно дорога, неужели ты бы так поступил со мной, лишив шанса на счастье? Ты просто эгоист и сердце у тебя, как лёд на Хладберге, холодное и тёмное, как неспокойный Астрал. Тебя волнуешь только ты сам. И это отвратительно. Как после этого ты ещё смеешь что-то мне говорить о теплоте и заботе? Лучше исчезни с глаз моих, чтобы лишний раз не вызывать разочарование.
  2. – Если я тебе скажу, что попросту эксплуатирую тебя, что ты ответишь на это? – И на том спасибо. – А ты будто бы думал, что это не так, да? Из обрывков астрального бреда его вырвал настойчивый звонок в дверь. Противный звук на высоких нотах, будто бы молотком разбивающий на части голову, сначала пытался быть заглушен подушкой на жёстких торчащих во все стороны из неё перьях дайновских орлов, прижатой к ушам, но все попытки пошли прахом, и литератору всё-таки пришлось с неимоверным трудом приподняться с кровати, после чего он, конечно же, сразу упал обратно. Но вечно трезвонящий механизм был неумолим и лишь громче, как тогда показалось мужчине, начинал звонить, разрезая воздух и несчастный слух больного. И кто только придумал оснастить этой головной болью весь Незебград..? Замолкла эта душегубная фурия, лишь когда ей в ответ заскрипела в привычном имперском стиле обитая искусственной кожей дверь, впускающая в апартаменты запах сырости и уличной грязи, чернозёма, а вместе с тем – чего-то сладкого и тягучего, будто бы смутно знакомого. – Кого нелёгкая принесла по мою душу..? – прохрипел хадаганец, поднимая взгляд сонных глаз с полопавшимися капиллярами на новоприбывшего гостя... гостью. – Вы тут как оказались? Вопрос сорвался с языка быстрее, чем брюнет успел это осознать. В некоторой мере смущённый своей несдержанностью, писатель глухо откашлялся и уже более серьёзно взглянул на замершую в дверном проёме шатенку, чьё лицо, как показалось хадаганцу, выражало крайнюю степень взволнованности и нервозности, о чем говорили искусанные до крови губы и натянутая нервная улыбка. «Неужели что-то настолько серьёзное произошло, что это дало повод будить меня ни свет ни заря. Астрал опять пожирает Сарнаут? Великий древний захватил порты? Яскеру нездоровится? Что ещё может встревожить этих твердолобых?» – Вы не пришли читать лекцию, я волновалась о Вас. Ей очень шли рыжие кудри, делающие её похожей на ал-риатовскую лисицу, но она никогда не любила свой цвет волос... И её обращение на «Вы» казалось таким неуместным, изысканным и тонким, что хотелось завернуть его в подарочную бумагу, перевязать лентой и спрятать где-нибудь глубоко в шкафу из эльджунской осины, чтобы иногда хоть доставать, с трепетом и восторгом распаковывать и любоваться. – Извините, я войду? – тихий вопрос, слетевший с уст юной обладательницы медовых глаз, растворился в мраке лестничной клетки, чьи стены были выкрашены в кровавый цвет. Ответ не потребовался: хадаганец лишь сделал шаг в сторону и подтолкнул дверь, которая, издав ещё более отчаянный скрип, чем в прошлый раз, словно взвыл сиверский элементаль, медленно раскрылась перед шатенкой, как бы приглашая её вовнутрь. Хадаганка неуверенно перешагнула порог квартиры, чудом не запнувшись о высокий, как в лучших домах Империи, порог. Рука скользнула по стене в поисках выключателя, но безрезультатно, пришлось положиться исключительно на интуицию, пока зрение адаптировалось к темноте комнат, что позже уже позволило разглядеть некоторые элементы декора. Углубляясь вглубь жилища, гостья для себя подметила, что уж больно тут всё замершее, будто бы лишённое жизни, как давно заброшенный кем-то дом, где даже время течёт немного иначе, нежели за его пределами. Вдруг что-то шевельнулось в темноте, двинулась какая-то тень, и удивлённому взгляду шатенки представился большой белый кот. Густая шерсть свисала с его тела равномерным потоком, обволакивая его и делая похожим чем-то на небольшой пуфик. Но грациозности этому животному явно было не занимать. В несколько ловких скачков этот пушистый зверь преодолел пространство коридора и прошмыгнул в одну из комнат, напоследок вильнув хвостом, поднимая в воздух слой шерсти, покоившейся на полу. «Разве в этом районе разрешено содержание домашних животных..?» – мелькнуло у неё в голове. Казалось, писателя совсем не смущало присутствие посторонней у него дома, будто бы так и должно было быть, и никак иначе. А ведь действительно... Что, если этому следовало произойти? Возможно, в какой-то момент Судьба просто решила забросить все свои попытки сделать эту жизнь хоть более-менее интересной и пойти по банальному сценарию старых черновиков. Или же причиной был необдуманный поступок затуманенного сознания литератора, когда тем вечером он, будучи почти в бреду, сам не понимая зачем, согласился на очередную встречу с этой юной особой и слабой рукой написал на бумажной салфетке свой адрес. Это казалось теперь ему странным, но тогда... Тогда он просто не осознавал, что творит. Всё смешалось в голове, будто на смертельной арене. Знакомые черты лица, тонкая лебединая шея и рыжие кудри, вьющиеся от природы – точно лесавка; этот взгляд, полный какой-то светлой тоски. Он видел её снова и, зачарованный, уже не мог себе сопротивляться. Всё произошло так быстро и нелепо, когда имя слетело с уст, а уставшие глаза с горечью взглянули на обладательницу карамельных глаз; та лишь непонимающе посмотрела на писателя, как ей казалось, пропустившего мимо ушей всё то, что она ему говорила. Сердце дрогнуло, и внутри разлился неприятный липкий хладбергский холод, из-за чего хадаганка невольно передёрнула плечами. И вот теперь, когда мужчина с трудом опустился на кушетку, он, хотя и не подавал почти никаких внешних признаков, показался хадаганке очень уставшим. Если присмотреться, можно было увидеть болезненную бледность лица, будто бы постаревшего за последние несколько дней на добрый десяток лет. Писатель сидел, откинувшись на холодную кожаную спинку дивана, закрыв уставшие глаза, которые резал любой источник света, и тяжело дыша. Грудная клетка высоко вздымалась и резко опускалась, в комнате катастрофически не хватало воздуха. Быть может, в этом виновато отсутствие любых домашних растений, которые он категорически выбрасывал или передаривал, если когда-то получал в подарок, или вечно закрытые и занавешенные окна. Но именно в эту минуту он впервые ощутил эту потребность свежего кислорода. Голова, будто налитая свинцом, казалась очень тяжёлой, при этом возникло ощущение, что кто-то её сдавливает руками. Сердце болезненно закололо, и его удары стали ещё тяжелее. Они выбивали последние силы из почти неподвижного тела. В висках почувствовалась ноющая боль, а вдыхаемый воздух казался слишком густым, каждый вздох давался с трудом. Наконец появилось слабое головокружение, в продолжение которого писатель уже начал терять границу между реальностью Сарнаута и своего воображения и тихо проваливаться в бессознание, но тут он ощутил на своём лбу едва заметное прикосновение, которое запросто можно было списать на больной рассудок, запертый в душной духовой печи и забытый неряшливой хозяйкой. Но голос, прозвучавший совсем рядом, заставил литератора всё же усомниться в промыслах собственной уставшей фантазии, мечущейся в мистовской агонии. Прохладная, как дуновение дайнского ветра, ладонь почти невесомо коснулась кисти руки. Приятный холодок нежно скользнул по коже и тут же растаял, щекотнув запястье, от чего мужчина лишь тяжело вздохнул. В какой-то момент ему захотелось, чтобы этот лёгкий морозец вернулся и больше никуда не уходил. Трепетное ощущение лёгкого ветерка едва ли помогло вернуть хадаганца в нормальное состояние. – Боже, у вас же температура подскочила! – послышалось какое-то непонятное шуршание, звук расстегивающейся молнии и шелест полиэтилена; затем неразборчивое бормотание, и, наконец, вновь зазвучал журчащий, словно весенний ручеёк, девичий голос. – Я схожу в аптеку, нужно купить жаропонижающее, но сначала, я прошу Вас, вернитесь в постель! Фразы распадались на слова, а слова – на звуки, соединяющиеся в непонятные человеческому уху комбинации. Мысли расплывались, но сознание всё никак не могло уснуть, не хотело уходить во тьму. Бессонница, преследующая несчастного романиста, только сильнее подкосила здоровье хадаганца, который уже давно перестал сопротивляться этому, он просто продолжал плыть по течению лишь усиливающегося недуга, отказываясь принимать и уж тем более просить у кого-то помощи. И будто бы не он сейчас опирался о тонкое хадаганское плечо, не его аккуратно сажали на кровать и помогали снять рубашку, неумелыми пальцами расстегивая слишком мелкие пуговицы, и уж явно не его накрывали покрывалом, поправляя под головой подушку. Послышался звук удаляющихся шагов, эхом в голове раздался скрип входной двери. В какой-то момент сквозь душную тьму стал слегка различим чей-то голос, но разобрать слова, что он говорил, не представлялось возможным. Перед глазами мелькнуло лицо с милыми сердцу чертами, после чего плечо обожгло прикосновение руки, и неудачливый писатель наконец растворился во тьме. Смазанная картинка исчезла, и на смену ей пришла такая нежная, убаюкивающая Чернота. Она ласково приобняла его за плечи и трепетно взглянула на бледное усталое лицо, и уложила голову литератора к себе на колени. Почти невесомыми движениями пальцев Темнота неспешно перебирала почти чёрные волосы романиста, тихо, будто бы шевеля одними губами, напевая колыбельную на каком-то непонятном наречии. И когда наконец мелодия оборвалась, Чернота исчезла, на прощание оставив едва ощутимый на щеке поцелуй. Исчезла, но ощущение её присутствия никуда не пропало, она всё ещё была рядом, только невидимо, не материально, а душевно. _________________________ – Даже если звёзды бы погасли на небосклоне, знай, я нашла бы дорогу, чтобы вернуться к тебе, но подумай сам... Разве ты этого заслуживаешь? Ты пуст, как каменисто-песочный ландшафт Язеса. В тебе живут одни демоны вольнодумия. Они убивают тебя, высасывают все соки. Так зачем же мне, скажи на милость, искать к тебе дорогу? Не хочешь ли ты, чтобы я продалась этой нечисти? Если бы я была тебе действительно дорога, неужели ты бы так поступил со мной, лишив шанса на счастье? Ты просто эгоист и сердце у тебя, как лёд на Хладберге, холодное и тёмное, как неспокойный Астрал. Тебя волнуешь только ты сам. И это отвратительно. Как после этого ты ещё смеешь что-то мне говорить о теплоте и заботе? Лучше исчезни с глаз моих, чтобы лишний раз не вызывать разочарование. Просмотреть полную запись
  3. Пытаясь выбраться из неопределённости, ты лишь больше утопаешь в ней. Пойми: спастись самому тебе не под силу. Твоя гордость тебя погубит. Поверь мне. Она – яд твоей жизни и та яма, которую ты сам себе с удовольствием когда-то вырыл, чтобы теперь упасть. – Зачем звал-то? Мы сидим тут уже битый час, а ты за всё это время и слова не сказал, – заметил зэм в кожанке, раздражённо помахивая хвостом, который так не к месту сегодня изнывал от отсутствия активности, а скучающим взглядом блуждая по дешёвому заведению пустующей столовой – в силу своего положения и состояния, которое пусть и скрывалось ото всех, но крайне неумело, он редко бывал в таких заведениях, а потому не любил их и предпочитал избегать. Редкие посетители имперской столовой не рассаживались подальше друг от друга и не говорили почти шёпотом, из-за чего бы создавалась атмосфера полного уединения, как это приятно в приличных эльфийских заведениях высшего света. Напротив, все клиенты были шумны и веселы, из-за чего атмосфера им казалась расслабленной, а двум старым товарищам – довольно напряжённой. К их счастью, все так громко болтали, гоготали и обсуждали события последнего турнира по гоблиноболу, где команда «Айринских бликов» проиграла «Имперской плети», чему они и веселились; таким образом, едва ли кто-то мог расслышать предмет беседы, ведь даже сами говорящие себя слышали плохо. Ораву звуков также разбавлял звон стаканов и тарелок о подносы, разносимые самими клиентами, которые ещё не влились в общий поток бурных обсуждений о недельных происшествиях. Бросив ещё один многозначный взгляд на неразговорчивого знакомого, молодой зэм с алого оттенка длинными волосами-дредами сделал глоток газированного напитка и со вздохом и тихим металлическим шипением шарниров на руках вымолвил, поднимая безразличный взгляд глаз болотного оттенка на сидящего перед ним писателя: – Рассказывай уже... *** – Это только твоя вина в том, что произошло! – привлекательное в своей изысканности лицо совсем ещё молодого зэм исказила гримаса отвращения, он с трудом сдерживался, чтобы не дать себе волю и не нанести пожизненные увечья своему старому товарищу, которого он, правда, таковым больше не считал. Стоявший перед ним молчал, потупив отрешённый и будто бы виноватый взгляд. Внешне он выглядел довольно спокойно, хотя в душе его бушевал настоящий шквал эмоций. Казалось, что внутри него разливался кислотный, токсичный океан, волнами обволакивающий сознание, сжигающий остатки здравого смысла, терпения и самообладания. Ему будто вырвали сердце, заставив весь организм болезненно сжаться, принося невыносимую боль, как душевную, так и физическую. Тело сотрясало мелкой дрожью, а мышцы рук уже начинало сводить от непреодолимого желания врезать этому истеричному зэмишке, которого ещё до недавнего времени он считал лучшим другом всей жизни, в лицо, а лучше просто заставить замолчать навсегда. Сейчас его слишком раздражал этот юнец, да и вообще весь этот разговор. Хотелось банальной тишины и одиночества, дабы выпустить пар, успокоиться, прийти в себя, не нанеся при этом какого-либо значительного ущерба окружающим, которые, к слову, тоже бесили одним своим существованием, а их заинтересованные и наглые простые взгляды в сторону двух старых друзей просто доводили до белого каления. – Как вообще такое ничтожество может ещё продолжать своё существование. Будь я на твоём месте - удавился бы прямо в Оке Мира, чтоб Империя видела своего героя. *** Эти слова эхом отдавались в сознании несчастного писателя, что теперь казался столь беззащитным под напором нахлынувших на него воспоминаний. Лицо его было болезненного бледно-зелёного оттенка, под глазами красовались следы недосыпа и нескольких нервных ночей, проведённых в компании чашки кофе и старинного граммофона, прикупленного им много лет назад в каком-то дешёвом барахольном магазинчик на Суслангере – ох и много удивительного старья там продаётся за бесценок. И всё это было лишь одним из способов забыться, не прибегая к крайнему случаю – употреблению алкоголя, а спирт он не любил, предпочитал аэдовское вино, которое, впрочем, и достать было гораздо труднее. – Ты что-то совсем плох, – аккуратно заметил зэм, приметив на лице собеседника болезненную бедность, придающую ему большую схожесть с покойником, нежели проявляющую хоть какие-то нотки аристократического происхождения. Да и какая аристократия может быть в Империи. Гнусное это слово «аристократия». Ощутив холод, будто волной внезапно окативший всё тело, пронявший до самых костей, брюнет передёрнул плечами. В мозг тут же будто бы впилась огромная швейная игла, плавно входившая в мягкие ткани органа, разрывая материю, и без того постоянно трещащую по швам и находившуюся на грани разрыва. Выражение глаз было крайне странным; непонятно, чего там было больше – испуга иль боли, которая буквально проглядывала в каждой крупинке радужки. – Бросай уже эту дурацкую привычку молчать, – закатив удивительно светящиеся изумрудные глаза к потолку, посоветовал зэм, печально вздыхая и делая очередной напиток холодящего горло напитка. – Тебе нужно высказаться – говори, я для этого и пришёл. У меня вообще-то помимо тебя ещё дела есть. Скоро мчд, у меня много практики с... Да ты их, впрочем, не знаешь. На это хадаганец лишь обречённо вздохнул, как бы признавая собственную глупость, и опустил взгляд, позволяя себе спрятать глаза за густой чёлкой, явно давая понять, что говорить не собирается. – Пф, честное слово, – брезгливо фыркнул зэм, бросая раздражённый взгляд в сторону «собеседника». – Ты ведёшь себе, как юный глупец; подросток, пионеришка, но без всякой чести, который уже давно вырос, но всё ещё не готов отвечать за свои слова. Смерив бывшего товарища пронзительным взглядом крупных нефритовых глаз, зэм лишь разочарованно покачал головой, в такт размахивая хвостом; обречённый вздох вырвался из его груди, и губы, скривившись в подобии недо-улыбки, пролепетали: – Жалкое зрелище. Молодой зэм, скользнув скучающим взглядом по молчащему писателю, на секунду замешкался, будто бы обдумывая, стоит ли произносить слова, так и крутящиеся у него на кончике чёрного языка, в отношении хадаганца, но в итоге лишь поджал губы, нахмурив брови, и быстрыми шагами покинул заведение с сомнительной репутацией, ночью служившее скорее притоном для высшего имперского сословия – пролетариата, пробормотав себе под нос уже на самом пороге, но довольно громко: – Ты ведёшь себя, как плаксивый подросток, честное слово, – и, скривившись, добавил, – Пора бы уже уметь принимать свои решения и их последствия, а не строить из себя не пойми что. Звякнул колокольчик, и входная дверь закрылась за спиной недавнего посетителя. Оставшийся сидеть на своём месте хадаганец как бы не хотел того признавать, но был до глубины души подавлен и даже обижен в некоторой мере услышанными словами. Сердце неприятно защемило, а голову будто кто-то сжал с двух сторон своими невидимыми руками так сильно, что создалось ощущение, будто черепная коробка сейчас не выдержит и даст трещину, развалится на несколько крупных отливающих белизной осколков, слегка забрызганных кровью. Эта картина, нарисовавшаяся в его мозгу ничуть не изменила выражение лица, хотя внутри и раздался нервный смешок, который так и встал комом в горле, не давая вымолвить ни слова, будто перекрывающий кислород. Не вздохнуть, не выдохнуть. Глаза слезились от слишком ярко бьющего потока света электрического светильника прямо в лицо брюнету. Всю ситуацию ещё отягощало то, что он ощущал уже подступающую к нему Лихорадку, плавно обнимающую его за плечи, прикасаясь к коже своими ледяными, как у Смерти, ладонями, несущими отчаяние и боль – сарнаутцу, не упокоение – душе. Мысли о сей неприятной особе, знакомой ему уже немало лет, окончательно погасили ещё едва трепещущий внутренний огонёк, позволяющий писателю хоть как-то сопротивляться Жизни и её жестоким, но далеко не глупым, как многие уверены, шуткам. Явно дававшая знать о себе Болезнь была довольна своей работой и теперь подсказывала уставшему от этого вечного процесса выживания среди людей и, что ещё сложнее, самого себя - идти домой, запереться а четырёх стенах, занавесить окна плотной тканью, чтобы ни один леденящий луч ноябрьского солнца не проникал в квартиру, заварить себе крепкий чёрный чай и улечься в кровать, позволив Лихорадке улечься рядом, дабы уснуть и проснуться в ещё большем ознобе и томительной болью во всем теле. Однако на все эти призывы хадаганец с трудом приглушил в своей голове и, оставив чаевые официанту, поспешил покинуть шумную столовую. Стоило сделать шаг за пределы заведения, и в лицо ударил промёрзлый поток воздуха, так необходимый брюнету. Это был словно глоток воды после долговременной засухи, и теперь литератор нуждался в этом ни чуть не меньше, чем в принятии антибиотиков. Его колотил озноб и вместе с этим всё тело сковывал дикий жар. Казалось, что даже воздух был раскалён до такой степени, что не хотел поступать в лёгкие, дабы не уничтожать там всю микроструктуру. Катастрофически не хватало кислорода, а в голове чувствовалась тяжесть, хотелось упасть наземь да остаться там лежать навсегда, люди ведь не заметят, не захотят помочь, им нет никакого дела до этого валяющегося на газоне разбитого жизнью мужчины. Максимум, на что они способны, когда уже остынет тело – вызвать службу спасения и очаровательных санитарок, но лишь уже с той целью, чтобы просто убрать хладный труп, нарушающий внешний вид главного городского парка. Так и получается, ты лишь мусор для окружающих, и они всегда готовы избавить мир от твоего бесполезного существования. Ведь неоказание помощи умирающему – тоже своего рода убийство. Мы все лишь мертвецы, временно населяющие Сарнаут, но когда придёт время умирать - не она проглотит нас, опускаемых в деревянном ящике в могильную яму, это будут те, кого мы ещё буквально вчера считали своими лучшими друзьями, готовыми всегда прийти на выручку. Но они лишь подбросят горстку чернозёма на твой гроб и уйдут, навсегда, оставляя тебя в одиночестве на дне могилы и стараясь больше никогда не вспоминать. Такова жизнь. Таковы мы. _____________________ – Послушай, твоя слабость – это твоя глупейшая Гордость. Ты не хочешь принимать то, что противоречит твоим якобы убеждениям. Я искренне надеюсь, что ты одумаешься... Пожалуйста, не позволь Гордости задушить тебя. Ты же хочешь быть счастливым вместе? Так выкинь эту побитую подхалимку у себя из головы. Позволь себе стать обычным, нормальным человеком, ведь только тогда мы сможем быть вместе. Просмотреть полную запись
  4. Пытаясь выбраться из неопределённости, ты лишь больше утопаешь в ней. Пойми: спастись самому тебе не под силу. Твоя гордость тебя погубит. Поверь мне. Она – яд твоей жизни и та яма, которую ты сам себе с удовольствием когда-то вырыл, чтобы теперь упасть. – Зачем звал-то? Мы сидим тут уже битый час, а ты за всё это время и слова не сказал, – заметил зэм в кожанке, раздражённо помахивая хвостом, который так не к месту сегодня изнывал от отсутствия активности, а скучающим взглядом блуждая по дешёвому заведению пустующей столовой – в силу своего положения и состояния, которое пусть и скрывалось ото всех, но крайне неумело, он редко бывал в таких заведениях, а потому не любил их и предпочитал избегать. Редкие посетители имперской столовой не рассаживались подальше друг от друга и не говорили почти шёпотом, из-за чего бы создавалась атмосфера полного уединения, как это приятно в приличных эльфийских заведениях высшего света. Напротив, все клиенты были шумны и веселы, из-за чего атмосфера им казалась расслабленной, а двум старым товарищам – довольно напряжённой. К их счастью, все так громко болтали, гоготали и обсуждали события последнего турнира по гоблиноболу, где команда «Айринских бликов» проиграла «Имперской плети», чему они и веселились; таким образом, едва ли кто-то мог расслышать предмет беседы, ведь даже сами говорящие себя слышали плохо. Ораву звуков также разбавлял звон стаканов и тарелок о подносы, разносимые самими клиентами, которые ещё не влились в общий поток бурных обсуждений о недельных происшествиях. Бросив ещё один многозначный взгляд на неразговорчивого знакомого, молодой зэм с алого оттенка длинными волосами-дредами сделал глоток газированного напитка и со вздохом и тихим металлическим шипением шарниров на руках вымолвил, поднимая безразличный взгляд глаз болотного оттенка на сидящего перед ним писателя: – Рассказывай уже... *** – Это только твоя вина в том, что произошло! – привлекательное в своей изысканности лицо совсем ещё молодого зэм исказила гримаса отвращения, он с трудом сдерживался, чтобы не дать себе волю и не нанести пожизненные увечья своему старому товарищу, которого он, правда, таковым больше не считал. Стоявший перед ним молчал, потупив отрешённый и будто бы виноватый взгляд. Внешне он выглядел довольно спокойно, хотя в душе его бушевал настоящий шквал эмоций. Казалось, что внутри него разливался кислотный, токсичный океан, волнами обволакивающий сознание, сжигающий остатки здравого смысла, терпения и самообладания. Ему будто вырвали сердце, заставив весь организм болезненно сжаться, принося невыносимую боль, как душевную, так и физическую. Тело сотрясало мелкой дрожью, а мышцы рук уже начинало сводить от непреодолимого желания врезать этому истеричному зэмишке, которого ещё до недавнего времени он считал лучшим другом всей жизни, в лицо, а лучше просто заставить замолчать навсегда. Сейчас его слишком раздражал этот юнец, да и вообще весь этот разговор. Хотелось банальной тишины и одиночества, дабы выпустить пар, успокоиться, прийти в себя, не нанеся при этом какого-либо значительного ущерба окружающим, которые, к слову, тоже бесили одним своим существованием, а их заинтересованные и наглые простые взгляды в сторону двух старых друзей просто доводили до белого каления. – Как вообще такое ничтожество может ещё продолжать своё существование. Будь я на твоём месте - удавился бы прямо в Оке Мира, чтоб Империя видела своего героя. *** Эти слова эхом отдавались в сознании несчастного писателя, что теперь казался столь беззащитным под напором нахлынувших на него воспоминаний. Лицо его было болезненного бледно-зелёного оттенка, под глазами красовались следы недосыпа и нескольких нервных ночей, проведённых в компании чашки кофе и старинного граммофона, прикупленного им много лет назад в каком-то дешёвом барахольном магазинчик на Суслангере – ох и много удивительного старья там продаётся за бесценок. И всё это было лишь одним из способов забыться, не прибегая к крайнему случаю – употреблению алкоголя, а спирт он не любил, предпочитал аэдовское вино, которое, впрочем, и достать было гораздо труднее. – Ты что-то совсем плох, – аккуратно заметил зэм, приметив на лице собеседника болезненную бедность, придающую ему большую схожесть с покойником, нежели проявляющую хоть какие-то нотки аристократического происхождения. Да и какая аристократия может быть в Империи. Гнусное это слово «аристократия». Ощутив холод, будто волной внезапно окативший всё тело, пронявший до самых костей, брюнет передёрнул плечами. В мозг тут же будто бы впилась огромная швейная игла, плавно входившая в мягкие ткани органа, разрывая материю, и без того постоянно трещащую по швам и находившуюся на грани разрыва. Выражение глаз было крайне странным; непонятно, чего там было больше – испуга иль боли, которая буквально проглядывала в каждой крупинке радужки. – Бросай уже эту дурацкую привычку молчать, – закатив удивительно светящиеся изумрудные глаза к потолку, посоветовал зэм, печально вздыхая и делая очередной напиток холодящего горло напитка. – Тебе нужно высказаться – говори, я для этого и пришёл. У меня вообще-то помимо тебя ещё дела есть. Скоро мчд, у меня много практики с... Да ты их, впрочем, не знаешь. На это хадаганец лишь обречённо вздохнул, как бы признавая собственную глупость, и опустил взгляд, позволяя себе спрятать глаза за густой чёлкой, явно давая понять, что говорить не собирается. – Пф, честное слово, – брезгливо фыркнул зэм, бросая раздражённый взгляд в сторону «собеседника». – Ты ведёшь себе, как юный глупец; подросток, пионеришка, но без всякой чести, который уже давно вырос, но всё ещё не готов отвечать за свои слова. Смерив бывшего товарища пронзительным взглядом крупных нефритовых глаз, зэм лишь разочарованно покачал головой, в такт размахивая хвостом; обречённый вздох вырвался из его груди, и губы, скривившись в подобии недо-улыбки, пролепетали: – Жалкое зрелище. Молодой зэм, скользнув скучающим взглядом по молчащему писателю, на секунду замешкался, будто бы обдумывая, стоит ли произносить слова, так и крутящиеся у него на кончике чёрного языка, в отношении хадаганца, но в итоге лишь поджал губы, нахмурив брови, и быстрыми шагами покинул заведение с сомнительной репутацией, ночью служившее скорее притоном для высшего имперского сословия – пролетариата, пробормотав себе под нос уже на самом пороге, но довольно громко: – Ты ведёшь себя, как плаксивый подросток, честное слово, – и, скривившись, добавил, – Пора бы уже уметь принимать свои решения и их последствия, а не строить из себя не пойми что. Звякнул колокольчик, и входная дверь закрылась за спиной недавнего посетителя. Оставшийся сидеть на своём месте хадаганец как бы не хотел того признавать, но был до глубины души подавлен и даже обижен в некоторой мере услышанными словами. Сердце неприятно защемило, а голову будто кто-то сжал с двух сторон своими невидимыми руками так сильно, что создалось ощущение, будто черепная коробка сейчас не выдержит и даст трещину, развалится на несколько крупных отливающих белизной осколков, слегка забрызганных кровью. Эта картина, нарисовавшаяся в его мозгу ничуть не изменила выражение лица, хотя внутри и раздался нервный смешок, который так и встал комом в горле, не давая вымолвить ни слова, будто перекрывающий кислород. Не вздохнуть, не выдохнуть. Глаза слезились от слишком ярко бьющего потока света электрического светильника прямо в лицо брюнету. Всю ситуацию ещё отягощало то, что он ощущал уже подступающую к нему Лихорадку, плавно обнимающую его за плечи, прикасаясь к коже своими ледяными, как у Смерти, ладонями, несущими отчаяние и боль – сарнаутцу, не упокоение – душе. Мысли о сей неприятной особе, знакомой ему уже немало лет, окончательно погасили ещё едва трепещущий внутренний огонёк, позволяющий писателю хоть как-то сопротивляться Жизни и её жестоким, но далеко не глупым, как многие уверены, шуткам. Явно дававшая знать о себе Болезнь была довольна своей работой и теперь подсказывала уставшему от этого вечного процесса выживания среди людей и, что ещё сложнее, самого себя - идти домой, запереться а четырёх стенах, занавесить окна плотной тканью, чтобы ни один леденящий луч ноябрьского солнца не проникал в квартиру, заварить себе крепкий чёрный чай и улечься в кровать, позволив Лихорадке улечься рядом, дабы уснуть и проснуться в ещё большем ознобе и томительной болью во всем теле. Однако на все эти призывы хадаганец с трудом приглушил в своей голове и, оставив чаевые официанту, поспешил покинуть шумную столовую. Стоило сделать шаг за пределы заведения, и в лицо ударил промёрзлый поток воздуха, так необходимый брюнету. Это был словно глоток воды после долговременной засухи, и теперь литератор нуждался в этом ни чуть не меньше, чем в принятии антибиотиков. Его колотил озноб и вместе с этим всё тело сковывал дикий жар. Казалось, что даже воздух был раскалён до такой степени, что не хотел поступать в лёгкие, дабы не уничтожать там всю микроструктуру. Катастрофически не хватало кислорода, а в голове чувствовалась тяжесть, хотелось упасть наземь да остаться там лежать навсегда, люди ведь не заметят, не захотят помочь, им нет никакого дела до этого валяющегося на газоне разбитого жизнью мужчины. Максимум, на что они способны, когда уже остынет тело – вызвать службу спасения и очаровательных санитарок, но лишь уже с той целью, чтобы просто убрать хладный труп, нарушающий внешний вид главного городского парка. Так и получается, ты лишь мусор для окружающих, и они всегда готовы избавить мир от твоего бесполезного существования. Ведь неоказание помощи умирающему – тоже своего рода убийство. Мы все лишь мертвецы, временно населяющие Сарнаут, но когда придёт время умирать - не она проглотит нас, опускаемых в деревянном ящике в могильную яму, это будут те, кого мы ещё буквально вчера считали своими лучшими друзьями, готовыми всегда прийти на выручку. Но они лишь подбросят горстку чернозёма на твой гроб и уйдут, навсегда, оставляя тебя в одиночестве на дне могилы и стараясь больше никогда не вспоминать. Такова жизнь. Таковы мы. _____________________ – Послушай, твоя слабость – это твоя глупейшая Гордость. Ты не хочешь принимать то, что противоречит твоим якобы убеждениям. Я искренне надеюсь, что ты одумаешься... Пожалуйста, не позволь Гордости задушить тебя. Ты же хочешь быть счастливым вместе? Так выкинь эту побитую подхалимку у себя из головы. Позволь себе стать обычным, нормальным человеком, ведь только тогда мы сможем быть вместе.
  5. Я готов был с тобой пить агрессию бокалами; на завтрак, обед и ужин, ибо слаще сего напитка мне не пришлось отведать в жизни. Я стал агрессозависимым и, кажется, немного слабым. Тем вечером он вернулся домой полностью опустошённый, с трудом держась на ногах. Мысли путались, а сознание отказывалось признавать себя трезвым, всё сильнее затуманивая рассудок и лишая несчастного, как ему казалось, писателя всякой возможности сопротивляться. Голова раскалывалась, словно неумелый кудесник решил сшить своей острой иглой остатки ещё работоспособных участков мозга, желая сохранить в беспамятстве последние крупицы здравого смысла. Но что-то пошло не так... Всё всегда идёт не так. Не так, как нам хотелось бы. И теперь он тонул в своих воспоминаниях, захлебывался ими, забыв о часах и минутах, забыв обо всём на свете. Его вновь тянуло на дно океана под названием «память», с головой накрывало волной цунами. И когда Прошлое протянула к нему руки и трепетно заключила в свои железные объятия, почти лишающие кислорода и забирающие последние жизненные силы, хадаганец позволил себе сдаться. Он сделал глубокий вдох и устало закрыл глаза; пред его взором вновь возник образ молодой девушки, смотревшей на него с неприкрытой жалостью, состраданием, будто бы желавшей разделить сию тяжёлую участь, соединить судьбы, дабы переболеть скорбь вместе. И когда не осталось сил даже думать, госпожа Время остановила для него секундную стрелку. Темнота незаметно быстро накрыла его своей подвенечной шалью, утащила за собой в Тартарары. *** – Я лишь хочу Вам помочь. – твёрдо заявила кареглазая, преграждая путь к выходу – Мне не нужна Ваша... – стараясь не сорваться на крик, медленно проговорил хадаганец, но его бесцеремонно прервали. – Нужна! – уверенно заявила она, подаваясь вперёд, как бы бросая вызов собеседнику. – Нельзя оставлять человека в одиночестве. – Я не одинок, – злостно огрызнулся писатель, особой интонацией выделяя отрицательную частицу. Его мозг кипел, терпение достигло своей крайней точки, и теперь он был готов задушить эту надоедливую девчонку собственными руками. – Нет, одиноки! – выкрикнула хадаганка, с грохотом ударяя книгой по столу, совсем не понимая, какой опасности сейчас подвергает собственное существование. – Оставьте меня в покое! – буквально прорычал взбешенный . – Вы мне никто! Не трогайте меня! Мои проблемы – это мои проблемы! Мои! Понимаете? – Выслушайте меня хотя бы раз, – возмутилась рыжеволосая, больше напоминающая сейчас огненную бестию, – Вы всё время убегаете от проблем, от собственных мыслей, Вы являетесь ко мне в общежитие, беспокоя чужой сон, в нетрезвом состоянии, кричите на меня, унижаете и оскорбляете! Почему, – девушка инстинктивно подалась вперед грудью, повышая голос и устремляя на писателя гневный взгляд своих потемневших от ярости глаз, – Вы лезете в мою жизнь?! Будь у меня муж, он бы давно выгнал Вас, если б только знал, что Вы себе позволяете! – Так валите да хоть к Нихазу и всем его прихвостням, я не желаю Вас больше видеть! – громом молний раздалось заявление, ставшее последней каплей, решающей весь исход разговора. Хадаганец резко двинулся к двери, собираясь грубо отстранить взбесившую его особу в сторону любыми способами, но та лишь устремилась ему навстречу, гневно сверкая глазами. И когда они оказались в предельной близости, а прерывистое дыхание обоих достигло слуха, молодая хадаганка внезапно сделала рывок вперёд и толкнула его к стене прихожей с неимоверной силой, отчего хадаганец тихо охнул перед тем как потерять сознание. Она никогда не думала о том, что обладает магией. И Судьба выронила из рук бокал вина в сие же мгновение, и ярко-алое пятно неспешно расползлось по кружевной белой скатерти невинного семейного счастья. Словно кровь покрыла чистый хрусталь души, и тогда уже стало понятно, что стереть сей след уже никому не по силам, ни ей, ни ему... Очаровательные черты приняли виноватое выражение, после чего обрушили нещадный шквал эмоций на обладательницу глаз цвета молочного шоколада с медовыми крупицами. Буквально за несколько секунд на её лице промелькнули страх, смущение и потерянность, быстро перешедшая в панику. Взгляд заметался по комнате, будто бы в поисках необходимого спасения, вещи, за которую можно было бы зацепиться, чтобы хоть как-то успокоить своё возбужденное сознание, утихомирить с неистовой силой бьющееся сердце, уравнять сбившееся дыхание. Он тихо простонал и с трудом разлепил глаза, медленно приходя в себя. Хадаганка тут же напустила на себя серьёзный вид, смыв с лица всякую тень сожаления или сочувствия. В её голове мелькнула мысль, что лучше бы он отключился насовсем, только тогда было бы непонятно, куда девать тело, но с этой проблемой она бы и то разбиралась куда с большим удовольствием, чем с нынешней. – Уходите, – наконец вымолвила она настолько строго, насколько смогла, но голос всё равно предательски дрогнул, а глаза увлажнились. Сделав глубокий вдох, давшийся ей с трудом, рыжеволосая ещё раз попросила, уже более настойчиво, чем в прошлый раз, чётко выговаривая все буквы. – Я попрошу Вас удалиться. Больше никогда не появляйтесь на пороге моего жилища. Да и на пороге моей жизни тоже, будьте уж добры, никогда не появляться. Обиженно хлопнула входная дверь. И хадаганец не спеша направился к лестничной клетке, уже плохо соображая, что делает и куда собирается идти в столь лютый зимний вечер без куртки иль пальто, оставив верхнюю часть своего гардероба в тёплой квартире с бежевыми обоями в прихожей. Он медленно спускался вниз, с трудом переставляя ноги, а из квартиры в это время всё ещё доносить слабые, едва различимые всхлипы и душераздирающий в своей тишине плач. *** Хадаганец слабо вздохнул, хотя это больше напоминало стон, стон горечи и разочарования. Ему вспомнились мягкие рыжие кудри и на какой-то момент показалось, что он вновь ощутил этот мягкий, нежный аромат карамели. Но это было лишь видение. И стоило ему открыть глаза, как мир вновь приобрёл свои печальные серые краски, а стрелка часов возобновила путь по лёгкому толчку Времени. Слабый свет от торшерной лампы, такой, которая была в абсолютно каждом доме, создавал особую атмосферу тишины и спокойствия, оставляя большую часть пространства в тени или приглушённых красках. Лишь тёмные контуры кресла и сидящий в нём хадаганский угрюмый силуэт, откинувшийся на спинку да запрокинувший голову, особо чётко выделялись на фоне общего серого интерьера. Мёртвую, как призраки Колыбели, тишину нарушали лишь секундные стрелки часов, отбивая свой извечный, но за века ещё не надоевший сарнаутцам ритм, отсчитывающий минуты твоей жизни, возможно, последние. Взгляд неполноценного, как его когда-то называла до сих пор самая любимая во всём Сарнауте хадаганка, слуги Империи не спеша блуждал по квартире, скользя по уже давно знакомым очертаниям мебели, пока не наткнулся на окно. В этот момент будто что-то щёлкнуло в сознании уставшего романтика, и он, сам плохо осознавая причину своих действий, вдруг встал и направился к входной двери, по пути накидывая на плечи чёрное пальто, в кармане которого лежал потрепанный жизнью серенький с голубыми начертанными на нём рунами камень телепортации. Раздался характерный скрип, и уже через несколько минут хадаганец, громко хлопнув входной дверью – писателю посчастливилось жить в одном из лучших районов Незебграда, его дом, то есть тот дом, где ему была выделена квартира, был пускай и не в ближайших рядах у центра, но в пешей доступности, и чтобы дойти до главных, так сказать, достопримечательностей, ему требовалось от силы минут десять или пятнадцать, – вышел на крыльцо парадной, полной грудью вдыхая промерзлый ноябрьский воздух. В лицо тут же ударил слабый поток холодного ветра, отрезвляя сознание брюнета, возвращая его в реальный мир. Тяжело вздохнув, хадаганец устало покачнулся на носках чёрных лакированных ботинок, и устремил взгляд на небо чьи краски уже сгущались, погружая весь окружающий мир в успокаивающую глаз практически нихазовскую тьму. И сердце вновь неприятно кольнуло, а Прошлое, слабо улыбнувшись, легонько коснулась мужского плеча своей почти невесомой ладонью и буквально выдохнула лишь несколько слов: – Первый снег... В воздухе стройными балеринами в белых пачках кружились снежинки в своём таинственном танце. Они исчезали, растворяясь во тьме, не долетая до выложенного плиткой покрытия, умирая по пути к конечной цели своего существования. Писатель нервно передёрнул плечами и запустил руку в карман в поисках золотых монет – нужно было найти телефонный аппарат. На весь Незебград их было совсем немного, но хадаганец точно знал в лицо одного из владельцев личной копии такой чудо-машины. Сейчас ему необходимо было сделать звонок. И позвонить он мог только одному человеку. Несколько золотых монет опустились в специальное отверстие и весело зазвенели, проваливаясь в желудок металлического механизма – не даром же Империя славится отменными механиками. Пальцы набрали выученный наизусть ещё давно номер и приложили бледно-голубоватую телефонную трубку к уху. На той стороне провода раздались протяжные гудки, оповещающие о подходящем вызове, потом послышался какой-то треск, шорох и шелест, и уже буквально через несколько секунд на другом конце провода раздался сонный мужской голос, явно недовольный тем, что его потревожили в столь поздний для него час. – И в чём же причина твоего внезапного внимания к моей скромной персоне, позволь поинтересоваться? – раздражительно осведомился собеседник, борясь с желанием тут же повесить трубку. Он знал, кто ему звонит, понимал это. Учитывая время и неожиданность звонка, едва ли это мог бы быть кто-то другой... – Мне нужна твоя помощь, – с трудом выдавливая из себя слова, искренне стараясь не язвить и не допустить лишней резкости в голосе, проговорил писатель, испытывая не менее сильное желание отключиться и больше никогда даже не набирать прекрасно знакомый ему номер; стереть его из списка телефонных адресатов да и из своей собственной памяти, желательно, тоже. – Да неужели? ________________ Если тебе когда-нибудь понадобится совет, у тебя всегда есть возможность позвонить человеку и попросить его помощи. Но кому звонить? – спросишь ты. Тебе уже известно его имя. Это тот, о ком ты подумал в первую очередь, задавшись этим вопросом.
  6. Я готов был с тобой пить агрессию бокалами; на завтрак, обед и ужин, ибо слаще сего напитка мне не пришлось отведать в жизни. Я стал агрессозависимым и, кажется, немного слабым. Тем вечером он вернулся домой полностью опустошённый, с трудом держась на ногах. Мысли путались, а сознание отказывалось признавать себя трезвым, всё сильнее затуманивая рассудок и лишая несчастного, как ему казалось, писателя всякой возможности сопротивляться. Голова раскалывалась, словно неумелый кудесник решил сшить своей острой иглой остатки ещё работоспособных участков мозга, желая сохранить в беспамятстве последние крупицы здравого смысла. Но что-то пошло не так... Всё всегда идёт не так. Не так, как нам хотелось бы. И теперь он тонул в своих воспоминаниях, захлебывался ими, забыв о часах и минутах, забыв обо всём на свете. Его вновь тянуло на дно океана под названием «память», с головой накрывало волной цунами. И когда Прошлое протянула к нему руки и трепетно заключила в свои железные объятия, почти лишающие кислорода и забирающие последние жизненные силы, хадаганец позволил себе сдаться. Он сделал глубокий вдох и устало закрыл глаза; пред его взором вновь возник образ молодой девушки, смотревшей на него с неприкрытой жалостью, состраданием, будто бы желавшей разделить сию тяжёлую участь, соединить судьбы, дабы переболеть скорбь вместе. И когда не осталось сил даже думать, госпожа Время остановила для него секундную стрелку. Темнота незаметно быстро накрыла его своей подвенечной шалью, утащила за собой в Тартарары. *** – Я лишь хочу Вам помочь. – твёрдо заявила кареглазая, преграждая путь к выходу – Мне не нужна Ваша... – стараясь не сорваться на крик, медленно проговорил хадаганец, но его бесцеремонно прервали. – Нужна! – уверенно заявила она, подаваясь вперёд, как бы бросая вызов собеседнику. – Нельзя оставлять человека в одиночестве. – Я не одинок, – злостно огрызнулся писатель, особой интонацией выделяя отрицательную частицу. Его мозг кипел, терпение достигло своей крайней точки, и теперь он был готов задушить эту надоедливую девчонку собственными руками. – Нет, одиноки! – выкрикнула хадаганка, с грохотом ударяя книгой по столу, совсем не понимая, какой опасности сейчас подвергает собственное существование. – Оставьте меня в покое! – буквально прорычал взбешенный . – Вы мне никто! Не трогайте меня! Мои проблемы – это мои проблемы! Мои! Понимаете? – Выслушайте меня хотя бы раз, – возмутилась рыжеволосая, больше напоминающая сейчас огненную бестию, – Вы всё время убегаете от проблем, от собственных мыслей, Вы являетесь ко мне в общежитие, беспокоя чужой сон, в нетрезвом состоянии, кричите на меня, унижаете и оскорбляете! Почему, – девушка инстинктивно подалась вперед грудью, повышая голос и устремляя на писателя гневный взгляд своих потемневших от ярости глаз, – Вы лезете в мою жизнь?! Будь у меня муж, он бы давно выгнал Вас, если б только знал, что Вы себе позволяете! – Так валите да хоть к Нихазу и всем его прихвостням, я не желаю Вас больше видеть! – громом молний раздалось заявление, ставшее последней каплей, решающей весь исход разговора. Хадаганец резко двинулся к двери, собираясь грубо отстранить взбесившую его особу в сторону любыми способами, но та лишь устремилась ему навстречу, гневно сверкая глазами. И когда они оказались в предельной близости, а прерывистое дыхание обоих достигло слуха, молодая хадаганка внезапно сделала рывок вперёд и толкнула его к стене прихожей с неимоверной силой, отчего хадаганец тихо охнул перед тем как потерять сознание. Она никогда не думала о том, что обладает магией. И Судьба выронила из рук бокал вина в сие же мгновение, и ярко-алое пятно неспешно расползлось по кружевной белой скатерти невинного семейного счастья. Словно кровь покрыла чистый хрусталь души, и тогда уже стало понятно, что стереть сей след уже никому не по силам, ни ей, ни ему... Очаровательные черты приняли виноватое выражение, после чего обрушили нещадный шквал эмоций на обладательницу глаз цвета молочного шоколада с медовыми крупицами. Буквально за несколько секунд на её лице промелькнули страх, смущение и потерянность, быстро перешедшая в панику. Взгляд заметался по комнате, будто бы в поисках необходимого спасения, вещи, за которую можно было бы зацепиться, чтобы хоть как-то успокоить своё возбужденное сознание, утихомирить с неистовой силой бьющееся сердце, уравнять сбившееся дыхание. Он тихо простонал и с трудом разлепил глаза, медленно приходя в себя. Хадаганка тут же напустила на себя серьёзный вид, смыв с лица всякую тень сожаления или сочувствия. В её голове мелькнула мысль, что лучше бы он отключился насовсем, только тогда было бы непонятно, куда девать тело, но с этой проблемой она бы и то разбиралась куда с большим удовольствием, чем с нынешней. – Уходите, – наконец вымолвила она настолько строго, насколько смогла, но голос всё равно предательски дрогнул, а глаза увлажнились. Сделав глубокий вдох, давшийся ей с трудом, рыжеволосая ещё раз попросила, уже более настойчиво, чем в прошлый раз, чётко выговаривая все буквы. – Я попрошу Вас удалиться. Больше никогда не появляйтесь на пороге моего жилища. Да и на пороге моей жизни тоже, будьте уж добры, никогда не появляться. Обиженно хлопнула входная дверь. И хадаганец не спеша направился к лестничной клетке, уже плохо соображая, что делает и куда собирается идти в столь лютый зимний вечер без куртки иль пальто, оставив верхнюю часть своего гардероба в тёплой квартире с бежевыми обоями в прихожей. Он медленно спускался вниз, с трудом переставляя ноги, а из квартиры в это время всё ещё доносить слабые, едва различимые всхлипы и душераздирающий в своей тишине плач. *** Хадаганец слабо вздохнул, хотя это больше напоминало стон, стон горечи и разочарования. Ему вспомнились мягкие рыжие кудри и на какой-то момент показалось, что он вновь ощутил этот мягкий, нежный аромат карамели. Но это было лишь видение. И стоило ему открыть глаза, как мир вновь приобрёл свои печальные серые краски, а стрелка часов возобновила путь по лёгкому толчку Времени. Слабый свет от торшерной лампы, такой, которая была в абсолютно каждом доме, создавал особую атмосферу тишины и спокойствия, оставляя большую часть пространства в тени или приглушённых красках. Лишь тёмные контуры кресла и сидящий в нём хадаганский угрюмый силуэт, откинувшийся на спинку да запрокинувший голову, особо чётко выделялись на фоне общего серого интерьера. Мёртвую, как призраки Колыбели, тишину нарушали лишь секундные стрелки часов, отбивая свой извечный, но за века ещё не надоевший сарнаутцам ритм, отсчитывающий минуты твоей жизни, возможно, последние. Взгляд неполноценного, как его когда-то называла до сих пор самая любимая во всём Сарнауте хадаганка, слуги Империи не спеша блуждал по квартире, скользя по уже давно знакомым очертаниям мебели, пока не наткнулся на окно. В этот момент будто что-то щёлкнуло в сознании уставшего романтика, и он, сам плохо осознавая причину своих действий, вдруг встал и направился к входной двери, по пути накидывая на плечи чёрное пальто, в кармане которого лежал потрепанный жизнью серенький с голубыми начертанными на нём рунами камень телепортации. Раздался характерный скрип, и уже через несколько минут хадаганец, громко хлопнув входной дверью – писателю посчастливилось жить в одном из лучших районов Незебграда, его дом, то есть тот дом, где ему была выделена квартира, был пускай и не в ближайших рядах у центра, но в пешей доступности, и чтобы дойти до главных, так сказать, достопримечательностей, ему требовалось от силы минут десять или пятнадцать, – вышел на крыльцо парадной, полной грудью вдыхая промерзлый ноябрьский воздух. В лицо тут же ударил слабый поток холодного ветра, отрезвляя сознание брюнета, возвращая его в реальный мир. Тяжело вздохнув, хадаганец устало покачнулся на носках чёрных лакированных ботинок, и устремил взгляд на небо чьи краски уже сгущались, погружая весь окружающий мир в успокаивающую глаз практически нихазовскую тьму. И сердце вновь неприятно кольнуло, а Прошлое, слабо улыбнувшись, легонько коснулась мужского плеча своей почти невесомой ладонью и буквально выдохнула лишь несколько слов: – Первый снег... В воздухе стройными балеринами в белых пачках кружились снежинки в своём таинственном танце. Они исчезали, растворяясь во тьме, не долетая до выложенного плиткой покрытия, умирая по пути к конечной цели своего существования. Писатель нервно передёрнул плечами и запустил руку в карман в поисках золотых монет – нужно было найти телефонный аппарат. На весь Незебград их было совсем немного, но хадаганец точно знал в лицо одного из владельцев личной копии такой чудо-машины. Сейчас ему необходимо было сделать звонок. И позвонить он мог только одному человеку. Несколько золотых монет опустились в специальное отверстие и весело зазвенели, проваливаясь в желудок металлического механизма – не даром же Империя славится отменными механиками. Пальцы набрали выученный наизусть ещё давно номер и приложили бледно-голубоватую телефонную трубку к уху. На той стороне провода раздались протяжные гудки, оповещающие о подходящем вызове, потом послышался какой-то треск, шорох и шелест, и уже буквально через несколько секунд на другом конце провода раздался сонный мужской голос, явно недовольный тем, что его потревожили в столь поздний для него час. – И в чём же причина твоего внезапного внимания к моей скромной персоне, позволь поинтересоваться? – раздражительно осведомился собеседник, борясь с желанием тут же повесить трубку. Он знал, кто ему звонит, понимал это. Учитывая время и неожиданность звонка, едва ли это мог бы быть кто-то другой... – Мне нужна твоя помощь, – с трудом выдавливая из себя слова, искренне стараясь не язвить и не допустить лишней резкости в голосе, проговорил писатель, испытывая не менее сильное желание отключиться и больше никогда даже не набирать прекрасно знакомый ему номер; стереть его из списка телефонных адресатов да и из своей собственной памяти, желательно, тоже. – Да неужели? ________________ Если тебе когда-нибудь понадобится совет, у тебя всегда есть возможность позвонить человеку и попросить его помощи. Но кому звонить? – спросишь ты. Тебе уже известно его имя. Это тот, о ком ты подумал в первую очередь, задавшись этим вопросом. Просмотреть полную запись
  7. Мы умираем от одиночества, даже будучи окружёнными людьми. Всё это потому, что люди разные. А отличное от нас не считается нам же аналогичным на подсознательном уровне. Он больше не объявлялся. Ни на следующий день, ни через неделю. А она ждала его каждый вечер, ходила взад-вперёд перед дверями столовой, где всегда слышался звон моющейся посуды: тарелок да вилок. Она даже несколько раз заходила внутрь, но там никого не было. То есть люди, конечно, были. Они наблюдались там почти всегда: с момента открытия заведения практически до самого же его закрытия. Но всё это были не те люди, не тот человек. Средства, насколько приемлемыми бы ни были там цены, не позволяли проводить всё время в помещении. Всем была известна хадаганка, весь рабочий персонал, так сказать, знал её в лицо; и повариха часто косо смотрела на посетительницу, уже который раз заказывающую у них один стакан компота или киселя и просиживающую такие дни в заведении до самого закрытия. Тем временем уже начинало холодать, а из юной головы всё не выходил тот разговор и та случайная встреча. Товарищи уже давно прекратили попытки отвлечь подругу от постоянных мыслей о недорассказанной малоизвестным писателем с сомнительной партийной репутацией истории. Как они уверяли девушку, этот хадаганец просто обычный человек, так и не добившийся признания в обществе из-за своей душевной бедности. Другими словами, переживать по его поводу просто бессмысленно, он простой неудачник, из жалости почитаемый в узком кругу людей, не разбирающихся в правильной литературе, чьему влиянию и подверглась их подруга. Быть может, оно именно так и было. Но стоило лишний раз вспомнить потерянный, смущенный образ писателя, и сердце девушки горестно сжималось, причиняя боль. Слова, те слова, что он сказал. Они, с одной стороны, казалось, были о счастливых моментах его жизни, ведь рассказывали о том времени, когда его искренность ещё не поглотили разочарование и отчуждённость... Да, это было именно так. Когда-то он был с самим собой и окружающими искренним, а не натянуто-наигранным, как сейчас. Но юная хадаганка явно ощущала, что это не было и просто не могло быть концом всей истории, которую он, самолично же начав, прервал, в чём тоже читалась эта странная искусственность. Он был словно непроработанный, лишённый логики действий книжный персонаж. Что-то случилось, что-то произошло и вконец изменило его мировоззрение, убило в нём веру в чистоту людских помыслов и непорочность мыслей. Что-то заставило его искать правду в чужой степи, где он теперь так уныло и невзрачно чахнет, увядает подобно цветку. Она пыталась его найти рядом с издательством, обычно издававшим его книги. Обычно... Раньше. Последнее время ни одна из его книг так и не попадала в библиотеки или на книжные стеллажи букинистических магазинов. Но в отдел по книгопечатанию её, конечно же, так и не пустили, даже не дали поговорить с заведующей, пренебрежительно поинтересовавшись, кем же она является, что решилась прийти. Его адрес и почту так и не удалось найти, да и что бы девушка тогда ему смогла написать? Попросить о встрече, чтобы там каким-то чудом вынудить писателя рассказать всю историю, хотя он явно дал понять, что не желает больше об этом разговаривать, столь резко исчезнув, скрывшись той ночью в темноте улиц? Да, вероятно, он и вообще не планировал даже начинать её рассказывать. Просто... Так получилось. А значит, спрашивать такое не вариант, да и связаться всё-таки никак не представлялось возможным. Хадаганку всё чаще стали замечать сидящую в полном одиночестве, перелистывающую страницы какой-то на вид обветшалой книги в когда-то яркой тканевой карминовой обложке, будто бы романа. Она часто гуляла по ночному Незебграду, слушая карканье городского голодного воронья и как жужжат насекомые в парке Победы, в надежде случайно встретить хадаганца, но чудо никак не хотело происходить. Таким образом прошёл почти целый месяц... — Ты последнее время стала какой-то уж чересчур печальной, — подметила уборщица библиотеки, усердно пытаясь оттереть тряпкой чёрную, продолговатую полосу, оставленную чьей-то туфлей. От усердия болотного оттенка лицо пожилой орчихи покраснело, а на лбу выступила испарина. — Просто задумалась, — отмахнулась молодая хадаганка, вставая со своего места с целью помочь бедной старушке, что всю жизнь провела в этих невзрачных стенах среди стеллажей полных книг, среди цветов которых явно преобладали алый и его же сочетание с золотым. — Слишком часто думать — вредно, — с умным видом пожившей жизнь изрекла уборщица, с благодарностью взирая на библиотекаршу, берущую в руки мокрую, а оттого довольно тяжёлую швабру. — Уж с этим я как-нибудь сама разберусь, а Вас семья, наверное, уже заждалась, — слабо улыбнувшись, произнесла хадаганка и пояснила в ответ на удивлённый тёмный взгляд своей советницы. — Я здесь всё приберу, не волнуйтесь. У меня здесь ещё дела остались, нужно разобрать кое-какие бумаги. — Труженица прям какая... — недовольно проворчала старая орчиха, с трудом разгибаясь, отчего у неё начинало ломить всё непропорционально крупное тело, но предложение всё-таки приняла и, оставив на полу всё ту же половую тряпку с намертво въевшимся в ламинат пятном, подхватив сумку да накинув на плечи старое потёртое пальто, доставшееся ей, вероятно, ещё от её бабушки, если, конечно, не от бабушки её бабушки, направилась к выходу. Лишь на пороге она обернулась, в последний раз взглянула на задумчивую хадаганку с потерянной ясностью глаз, печально покачала головой, бормоча что-то себе под нос, и вышла, так ни слова внятно и не сказав на прощание. На это библиотекарша лишь пожала плечами, будто бы спрашивая саму себя, в чём же причина сих вздохов со стороны окружающих, и принялась за уборку. Пыль сама себя не вытрет, стулья сами себя не перевернут, книги не уберутся на книжные полки, а чёрный след на полу явно просто так не исчезнет по одной лишь женской, пусть даже и очаровательной, прихоти. Хадаганку успокаивала работа в библиотеке. Она любила книги, запах свежей печатной краски; могла часами ходить меж стеллажей, рассматривая корочки, перечитывая названия, шелестя страницами в мёртвой, убаюкивающей сознание тишине большого и зачастую пустынного, но не пустого зала. Оглядевшись, обладательница медовых глаз горестно вздохнула, в читательском зале уже никого не было, его наполняли лишь коробки, огромные коробки, забитые новыми книгами, которые как раз ей и нужно было разобрать за сегодняшний остаток вечера. Достать, оформить, найти место - весь механизм работает по кругу, и это облегчает работу. Ведь монотонная работа позволяет занять голову чем-то другим, не относящимся напрямую к занятию. Она позволяет мысленно отдохнуть. В последнее время книги уже не вызывали былой восторг, хадаганка больше не увлекалась каждой взятой в руки книгой, не перечитывала по нескольку раз впервые увиденный роман. У неё на это попросту не было времени. Чем же тогда она занималась? Увы, когда в голове слишком много мыслей, тебе зачастую перестаёт казаться, что каждый увиденный тобой букварь стоит того, чтобы его прочесть. Здесь скорее возникают мысли уже о написании собственного произведения, ведь теперь и тебе есть о чём поведать миру, чем поделиться с малознакомыми людьми, оставить после себя хоть какой-то след в искусстве. Но что есть искусство в период расцвета Империи? Не простое ли это торжество идеологии и возвышение новых устоев и традиций? Пребывая в таких размышлениях и даже всерьёз задумавшись о выпуске собственной книги, которую, правда, ещё только предстояло написать, да и едва ли её произведение бы приняли в печать, и расставляя по полкам новые, сияющие где глянцевыми, где тканевыми, а где и даже кожаными обложками, среднего качества книги, девушка совсем не заметила, как в библиотеку кто-то зашёл. — Здравствуйте, — девичьи плечи вздрогнули от внезапно разрезавшего тишину приветствия. — Могу я получить «Аммровские странствия» на срок до двух недель? — Извините, — голос предательски дрогнул, — мы уже закрыты, – пробормотала хадаганка и тут же резко развернулась лицом к посетителю, борясь с желанием поверить в то, что её догадки окажутся истиной. — Ты? — чёрные брови приподнялись в удивлении, хотя выражение лица и не поменялось. Взгляд скользнул по прикреплённому на груди бейджику и вновь вернулся к напуганному лицу обладательницы медовых глаз. — Неужели... Это Вы?.. — медленно произнесла она, слова давались с трудом. Поверить в то, что перед ней вновь возникла фигура хадаганца с чёрными, как смоль, волосами и редкой проседью, было трудно. Ведь никто не ожидал подобного расклада. Ни девушка, ни писатель... Даже сама Судьба поперхнулась чаем, краем глаза заметив незапланированно встретившихся романиста и библиотекаршу, из чьих рук на пол с грохотом повалилась стопка новеньких блестящих книг, которые теперь придётся опять аккуратно собирать и проверять, не помялись ли случайно от такого падения корешки или страницы. Такого поворота сюжета не должно было произойти, это была чистого рода случайность, предсказать которую не смогла бы даже сама госпожа Время. Они стояли молча, опустив руки, с бледными лицами, что сейчас были так похожи, с отразившемся на них удивлением. Ведь таких совпадений не бывает в реальности. Должно быть, это просто какая-то ошибка... Хадаганка слегка покачнулась, но, ухватившись за край стола, всё-таки удержалась на ногах. Её губы искривились в слабом подобии улыбки, руки пробивала мелкая дрожь. Всё это напоминало какой-то театр, фарс, такой же наигранный, как и идеологизм в книгах хадаганца, но в который так же сильно ему самому хотелось верить. — Я думала, что никогда Вас больше не увижу... — едва слышно пролепетала библиотекарша, опускаясь в старое затёртое кресло, но не отрывая взгляда широко распахнутых глаз от писателя. — Признаться, я тоже на это надеялся... — последовал ответ, и всё опять погрузилось в тишину, но уже не столь мёртвую, сколько спокойную, убаюкивающую, дарящую тепло и уют. Согревающую сердце... __________________ Дорогой, запомни одну простую истину, пусть хотя одна она будет настоящей в сравнении со всем тем, что ты понапридумывал себе. Если тебе в жизни дважды случайно встретился один и тот же человек, это просто случайность, а никакой не дар Тенсеса, как утверждают некоторые отпетые романтики. Пойми это и тебе станет легче жить. Просмотреть полную запись
  8. Мы умираем от одиночества, даже будучи окружёнными людьми. Всё это потому, что люди разные. А отличное от нас не считается нам же аналогичным на подсознательном уровне. Он больше не объявлялся. Ни на следующий день, ни через неделю. А она ждала его каждый вечер, ходила взад-вперёд перед дверями столовой, где всегда слышался звон моющейся посуды: тарелок да вилок. Она даже несколько раз заходила внутрь, но там никого не было. То есть люди, конечно, были. Они наблюдались там почти всегда: с момента открытия заведения практически до самого же его закрытия. Но всё это были не те люди, не тот человек. Средства, насколько приемлемыми бы ни были там цены, не позволяли проводить всё время в помещении. Всем была известна хадаганка, весь рабочий персонал, так сказать, знал её в лицо; и повариха часто косо смотрела на посетительницу, уже который раз заказывающую у них один стакан компота или киселя и просиживающую такие дни в заведении до самого закрытия. Тем временем уже начинало холодать, а из юной головы всё не выходил тот разговор и та случайная встреча. Товарищи уже давно прекратили попытки отвлечь подругу от постоянных мыслей о недорассказанной малоизвестным писателем с сомнительной партийной репутацией истории. Как они уверяли девушку, этот хадаганец просто обычный человек, так и не добившийся признания в обществе из-за своей душевной бедности. Другими словами, переживать по его поводу просто бессмысленно, он простой неудачник, из жалости почитаемый в узком кругу людей, не разбирающихся в правильной литературе, чьему влиянию и подверглась их подруга. Быть может, оно именно так и было. Но стоило лишний раз вспомнить потерянный, смущенный образ писателя, и сердце девушки горестно сжималось, причиняя боль. Слова, те слова, что он сказал. Они, с одной стороны, казалось, были о счастливых моментах его жизни, ведь рассказывали о том времени, когда его искренность ещё не поглотили разочарование и отчуждённость... Да, это было именно так. Когда-то он был с самим собой и окружающими искренним, а не натянуто-наигранным, как сейчас. Но юная хадаганка явно ощущала, что это не было и просто не могло быть концом всей истории, которую он, самолично же начав, прервал, в чём тоже читалась эта странная искусственность. Он был словно непроработанный, лишённый логики действий книжный персонаж. Что-то случилось, что-то произошло и вконец изменило его мировоззрение, убило в нём веру в чистоту людских помыслов и непорочность мыслей. Что-то заставило его искать правду в чужой степи, где он теперь так уныло и невзрачно чахнет, увядает подобно цветку. Она пыталась его найти рядом с издательством, обычно издававшим его книги. Обычно... Раньше. Последнее время ни одна из его книг так и не попадала в библиотеки или на книжные стеллажи букинистических магазинов. Но в отдел по книгопечатанию её, конечно же, так и не пустили, даже не дали поговорить с заведующей, пренебрежительно поинтересовавшись, кем же она является, что решилась прийти. Его адрес и почту так и не удалось найти, да и что бы девушка тогда ему смогла написать? Попросить о встрече, чтобы там каким-то чудом вынудить писателя рассказать всю историю, хотя он явно дал понять, что не желает больше об этом разговаривать, столь резко исчезнув, скрывшись той ночью в темноте улиц? Да, вероятно, он и вообще не планировал даже начинать её рассказывать. Просто... Так получилось. А значит, спрашивать такое не вариант, да и связаться всё-таки никак не представлялось возможным. Хадаганку всё чаще стали замечать сидящую в полном одиночестве, перелистывающую страницы какой-то на вид обветшалой книги в когда-то яркой тканевой карминовой обложке, будто бы романа. Она часто гуляла по ночному Незебграду, слушая карканье городского голодного воронья и как жужжат насекомые в парке Победы, в надежде случайно встретить хадаганца, но чудо никак не хотело происходить. Таким образом прошёл почти целый месяц... — Ты последнее время стала какой-то уж чересчур печальной, — подметила уборщица библиотеки, усердно пытаясь оттереть тряпкой чёрную, продолговатую полосу, оставленную чьей-то туфлей. От усердия болотного оттенка лицо пожилой орчихи покраснело, а на лбу выступила испарина. — Просто задумалась, — отмахнулась молодая хадаганка, вставая со своего места с целью помочь бедной старушке, что всю жизнь провела в этих невзрачных стенах среди стеллажей полных книг, среди цветов которых явно преобладали алый и его же сочетание с золотым. — Слишком часто думать — вредно, — с умным видом пожившей жизнь изрекла уборщица, с благодарностью взирая на библиотекаршу, берущую в руки мокрую, а оттого довольно тяжёлую швабру. — Уж с этим я как-нибудь сама разберусь, а Вас семья, наверное, уже заждалась, — слабо улыбнувшись, произнесла хадаганка и пояснила в ответ на удивлённый тёмный взгляд своей советницы. — Я здесь всё приберу, не волнуйтесь. У меня здесь ещё дела остались, нужно разобрать кое-какие бумаги. — Труженица прям какая... — недовольно проворчала старая орчиха, с трудом разгибаясь, отчего у неё начинало ломить всё непропорционально крупное тело, но предложение всё-таки приняла и, оставив на полу всё ту же половую тряпку с намертво въевшимся в ламинат пятном, подхватив сумку да накинув на плечи старое потёртое пальто, доставшееся ей, вероятно, ещё от её бабушки, если, конечно, не от бабушки её бабушки, направилась к выходу. Лишь на пороге она обернулась, в последний раз взглянула на задумчивую хадаганку с потерянной ясностью глаз, печально покачала головой, бормоча что-то себе под нос, и вышла, так ни слова внятно и не сказав на прощание. На это библиотекарша лишь пожала плечами, будто бы спрашивая саму себя, в чём же причина сих вздохов со стороны окружающих, и принялась за уборку. Пыль сама себя не вытрет, стулья сами себя не перевернут, книги не уберутся на книжные полки, а чёрный след на полу явно просто так не исчезнет по одной лишь женской, пусть даже и очаровательной, прихоти. Хадаганку успокаивала работа в библиотеке. Она любила книги, запах свежей печатной краски; могла часами ходить меж стеллажей, рассматривая корочки, перечитывая названия, шелестя страницами в мёртвой, убаюкивающей сознание тишине большого и зачастую пустынного, но не пустого зала. Оглядевшись, обладательница медовых глаз горестно вздохнула, в читательском зале уже никого не было, его наполняли лишь коробки, огромные коробки, забитые новыми книгами, которые как раз ей и нужно было разобрать за сегодняшний остаток вечера. Достать, оформить, найти место - весь механизм работает по кругу, и это облегчает работу. Ведь монотонная работа позволяет занять голову чем-то другим, не относящимся напрямую к занятию. Она позволяет мысленно отдохнуть. В последнее время книги уже не вызывали былой восторг, хадаганка больше не увлекалась каждой взятой в руки книгой, не перечитывала по нескольку раз впервые увиденный роман. У неё на это попросту не было времени. Чем же тогда она занималась? Увы, когда в голове слишком много мыслей, тебе зачастую перестаёт казаться, что каждый увиденный тобой букварь стоит того, чтобы его прочесть. Здесь скорее возникают мысли уже о написании собственного произведения, ведь теперь и тебе есть о чём поведать миру, чем поделиться с малознакомыми людьми, оставить после себя хоть какой-то след в искусстве. Но что есть искусство в период расцвета Империи? Не простое ли это торжество идеологии и возвышение новых устоев и традиций? Пребывая в таких размышлениях и даже всерьёз задумавшись о выпуске собственной книги, которую, правда, ещё только предстояло написать, да и едва ли её произведение бы приняли в печать, и расставляя по полкам новые, сияющие где глянцевыми, где тканевыми, а где и даже кожаными обложками, среднего качества книги, девушка совсем не заметила, как в библиотеку кто-то зашёл. — Здравствуйте, — девичьи плечи вздрогнули от внезапно разрезавшего тишину приветствия. — Могу я получить «Аммровские странствия» на срок до двух недель? — Извините, — голос предательски дрогнул, — мы уже закрыты, – пробормотала хадаганка и тут же резко развернулась лицом к посетителю, борясь с желанием поверить в то, что её догадки окажутся истиной. — Ты? — чёрные брови приподнялись в удивлении, хотя выражение лица и не поменялось. Взгляд скользнул по прикреплённому на груди бейджику и вновь вернулся к напуганному лицу обладательницы медовых глаз. — Неужели... Это Вы?.. — медленно произнесла она, слова давались с трудом. Поверить в то, что перед ней вновь возникла фигура хадаганца с чёрными, как смоль, волосами и редкой проседью, было трудно. Ведь никто не ожидал подобного расклада. Ни девушка, ни писатель... Даже сама Судьба поперхнулась чаем, краем глаза заметив незапланированно встретившихся романиста и библиотекаршу, из чьих рук на пол с грохотом повалилась стопка новеньких блестящих книг, которые теперь придётся опять аккуратно собирать и проверять, не помялись ли случайно от такого падения корешки или страницы. Такого поворота сюжета не должно было произойти, это была чистого рода случайность, предсказать которую не смогла бы даже сама госпожа Время. Они стояли молча, опустив руки, с бледными лицами, что сейчас были так похожи, с отразившемся на них удивлением. Ведь таких совпадений не бывает в реальности. Должно быть, это просто какая-то ошибка... Хадаганка слегка покачнулась, но, ухватившись за край стола, всё-таки удержалась на ногах. Её губы искривились в слабом подобии улыбки, руки пробивала мелкая дрожь. Всё это напоминало какой-то театр, фарс, такой же наигранный, как и идеологизм в книгах хадаганца, но в который так же сильно ему самому хотелось верить. — Я думала, что никогда Вас больше не увижу... — едва слышно пролепетала библиотекарша, опускаясь в старое затёртое кресло, но не отрывая взгляда широко распахнутых глаз от писателя. — Признаться, я тоже на это надеялся... — последовал ответ, и всё опять погрузилось в тишину, но уже не столь мёртвую, сколько спокойную, убаюкивающую, дарящую тепло и уют. Согревающую сердце... __________________ Дорогой, запомни одну простую истину, пусть хотя одна она будет настоящей в сравнении со всем тем, что ты понапридумывал себе. Если тебе в жизни дважды случайно встретился один и тот же человек, это просто случайность, а никакой не дар Тенсеса, как утверждают некоторые отпетые романтики. Пойми это и тебе станет легче жить.
  9. Нет ничего более разрушительного, чем осознание несостоятельности собственной идеологии, в которую ты так старательно пытался поверить. — Неужели? — чёрные брови приподнялись в изумлении, а в глазах мелькнул непонятный огонёк. — А Вы... Вы не согласны со мной? — смущённо поинтересовалась молодая особа. — В чистую и искреннюю самоотдачу – нет, — беспардонно, забыв о всякой опасности и о том что всегда нужно следить за тем, о чём говоришь, заявил хадаганец. На удивленный взгляд медовых глаз он лишь покачал головой и с горестью в голосе добавил: — Я искренне пытался прийти к пониманию сущности этого вопроса или... — писатель сделал неопределённую паузу, рыская взглядом по столовой с выкрашенными в безвкусный оранжевый стенами, будто бы пытаясь найти, за что зацепиться, — ... думал, что искал. В этом нет никакого смысла. И я уже не столь юн и наивен, как вы, чтобы по-прежнему верить в то, что человеку свойственно меняться, а это, в свою очередь, так же значит то, что я вряд ли уже смогу измениться, ровно, как и моё мнение. Наступила тишина. Теперь уже обоих сковало чувство неловкости. Хадаганка сидела, медленно перемешивая чайной ложечкой горячий чёрный чай, она не знала, зачем это делала, но данные движения её успокаивали. Писатель же не шевелился, руки были сцеплены в замок; выражение лица замерло, брови нахмурены, губы плотно сжаты, лишь глаза бегали по залу, надеясь избежать прямого контакта с кем бы то ни было. Мимо проходили посетители столовой, - их обесцвеченная, схожая одежда то и дело мелькала меж столиков - принося себе на красном пластмассовом подносе тарелки и потом абсолютно одинаково принимая пищу. Эти люди теряли всякую индивидуальность, если они таковую ещё хоть когда-то имели, становясь лишь частью интерьера, простой мебелью, на которую никто и никогда не обращает внимания... — Её звали Аврора, как утренняя заря, — на выдохе тихо произнёс писатель, и в его чертах появилась какая-то грусть, тяжёлая тоска. — Вы же любите читать романы? Все их любят, независимо от эпохи, возраста и фракции, — обратился он к девушке, с трудом поднимая на неё взгляд. Ответом послужил уверенный кивок. — Так слушайте... Мою бывшую невесту звали Аврора... Хадаганец горестно вздохнул, ещё раз быстро пробежался взглядом по залу и начал свой рассказ: — Возможно, это довольно скучная история любви, если, конечно, вообще можно сказать, что она была, и Вам будет не особенно интересно её слушать, но всё же я попрошу Вас выслушать. Вероятно, вы первая и последняя, кто услышит об этом... И это то, что доказывает ложность как моей тогдашней, так и Вашей нынешней идеологии. И Вы, с Вашими ещё юными, некрепкими знаниями, можете, конечно, метаться из стороны в сторону, сменять лозунги своей жизни... Вам может казаться, что Вы открыли что-то новое, что Вы правы, но это не так. Так вот... Я был тогда ещё подростком. Самым обычным имперским пионером с огромными планами на жизнь во внепартийной, надо честно признаться, структуре, — на этом моменте писатель усмехнулся и закрыл глаза, полностью погружаясь в воспоминания, — мне было порядка шестнадцати лет. Сложно даже поверить, но тогда меня совсем не интересовала литература. Моей мечтой было стать известным художником. И я даже упросил родителей записать меня на в художественную школу для рабочих. Там, в этих промасленных и набитых ненужным хламом залах, мы и встретились... Аврора была одной из восьми пионеров, вместе с которыми мы занимались по пятницам и четвергам. Нас всех разделили на группы по три человека. В нашей команде был я, Аврора и щупленькая девочка с короткими чёрными волосами несколькими годами младше меня по имени Мавра. Можно сказать, эти двое были полной противоположностью друг другу. Мягкий и даже игривый характер блондинки, её дружелюбие всегда вызывали во мне смешанные чувства симпатии и чего-то большего, но чего – я ещё не понимал. Мавра же была замкнутой и грубой по отношению как к своим ровесникам, так и ко взрослым, поговаривали, что ей даже грозили исключением из пионеров. На угрозу она не отреагировала должным образом, за это вызвали её родителей, и уже они публично приносили свои глубочайшие извинения за свою неразумную дочь. Она была совсем не похожа на Аврору, но самым удивительным было то, что эта девочка была единственным человеком, сразу пресёкшим попытку блондинки нааврорить с ней отношения, всегда огрызалась или просто молча уходила с занятий, за что каждый раз получала строгий выговор от преподавательницы и даже директора, в особых случаях. Впрочем, вскоре все перестали обращать на это внимание, ведь спустя лишь месяц после наших совместных занятий в художественную школу пришло предложение принять участие в главном незебградском конкурсе, победитель которого сможет получить личную аудиенцию у Яскера на полчаса и получит письменную благодарность от Рысиной. Хадаганец перевёл взгляд на слушающую его девушку, как бы желая удостовериться, что его всё ещё слушают. Впрочем, писателя мало волновали интересы аудитории, ведь он всегда писал от души, для себя, что и становилось, как многие считали, причиной сбивчивости в неправильном направлении его таланта. За редким исключением, когда муза надолго исчезала, оставляя его в угрюмом одиночестве, он старался думать именно о том, что в первую очередь дорого и нравится конкретно ему. Он не мог жить без пера и источающих сильный горький аромат чернил, без своей печатной машинки. В этом была вся его жизнь. И чтобы продолжать существовать, ему было необходимо сочинять, что угодно, с вдохновением иль без, со смыслом или без него. В этих строчках читалась его судьба. И пока он продолжал писать, душа всё ещё жила, а сердце продолжало биться, хотя и совсем неохотно. Но хадаганка слушала, внимательно вслушиваясь в каждое слово с каким-то непонятным писателю выражением лица, будто она пытается заглянуть внутрь его, расшевелить уставшее биться сердце и возродить его ещё пионерские амбиции. Он не мог прочесть её, не мог понять. Впрочем, ему и не хотелось понимать. Сейчас она для него была лишь записной книжкой, куда записывалась история, которую писатель мечтал забыть, но так и не смог. – Заданием же было нарисовать вождя, провожающего наши полки на Великую войну против Лиги, — после небольшой паузы продолжил хадаганец, опуская взгляд в свою наполовину пустую чашку из-под кофе, такого же горького, как и чувства, сейчас ютящиеся, мечущиеся в его иссохшейся дряхлой душе, — Мы начали работу в тот же день... Сначала обработка идеи, потом наброски, новые наброски... Цветовая палитра, выбор формата, выбор материала, полотна... Все работали не покладая рук, и наша команда в полном составе тоже, конечно же, трудились над проектом. К тому времени, думаю, Аврора уже стала подмечать мою резкую смену поведения в её присутствии. Впрочем, этого нельзя было не заметить... Я мог часами слушать, как она говорит. Обо всём. О всяких мелочах: о своих успехах, о пионерской жизни, об экзаменах или о том, как родители пообещали на каникулы свозить её в Вышгород. Нам было весело вдвоём, или мне так тогда казалось... В один день я даже решил для себя, что сделаю ей предложение. Мои родители никогда не были против раннего брака, да и я понимал, что не вижу больше для себя жизни без этой женщины. Но в один прекрасный день, когда мы направлялись после занятий домой – я всегда провожал её по вечерам – Аврора остановилась на пороге своего дома, потом обернулась, внимательно посмотрела мне в глаза, после чего чмокнула в щёчку и, рассмеявшись, скрылась за тяжёлой дубовой дверью парадной. Повествование прервал кашель. Хадаганка с неприкрытым удивлением взглянула на смутившегося писателя, чьё лицо приняло красноватый оттенок. Видимо, иногда трогательные и нежные воспоминания запоминаются намного больше, нежели простой опыт, и именно они способны вогнать даже серьёзного человека с большим жизненным опытом в краску. — Думаю, уже слишком поздно для задушевных разговоров, — откашлявшись, невзначай заметил писатель, даже не перейдя ещё к самой сути и поучительной роли этой истории, а лишь затронув самые основы. Поправляя сползшие с носа очки и устремляя взгляд за окно, где уже сгущались краски, а небо приняло полуночно-синий цвет, он подумал о том, что учить других не является его заботой. Никто так и не заметил наступление позднего вечера. Впрочем, для писателя это было отличным предлогом, чтобы уйти. Он слишком глубоко погрузился в воспоминания, теперь ему уже хотелось не раскрывать душу, а просто отправиться домой по тёмному городскому парку Победы, что освещают в этот час лишь жёлтые фонари на рыбьем жире. Ему нужно было побыть наедине с самим собой, разобраться в собственных мыслях и воспоминаниях, к которым так не хотелось возвращаться. Возможно, хадаганец решил, что, вновь оставшись в приятном одиночестве, ему удастся забыть потревоженные чувства, успокоить вновь ожившее истерзанное сердце. Поэтому, так и не дождавшись хоть какой-то реплики со стороны собеседницы, он, кинув пару слов на прощание, поспешил покинуть уютное заведение, наполненное ароматами сытной простой пищи и горького кофе. Он не смотрел назад, даже ни разу не оглянулся. Сейчас в его голове скопились бесполезные мысли, которые следовало бы тут же отбросить, забыть и никогда больше не вспоминать... Чёрные силуэты деревьев, больше похожие на сплетение паутины, чётко вырисовывались на фоне тёмно-синей небесной глади. Тихо шелестела листва, тихо шептались травы, а в траве тихо застрекотал сверчок. Скрипнула деревянная скамейка под весом тяжёлого тела и вновь умолкла. Лёгкий ветерок освежал и выдувал все ненужные мысли из уставшей больной головы. В руках сигарета, и вновь не зажжена, веки закрыты, а пред взором милое лицо с бездонными глазами цвета морской пучины, на губах расцвела лёгкая улыбка, золотые кудри витыми локонами беспорядочно спадают на плечи. Она смотрит на него, пристально вглядываясь в самую душу, и та вновь трещит по неумело зашитым швам. Пальцы дрожат, а в голове вновь, после стольких лет, разлуки раздаётся её измученный, уставший, нежный голос: — Милый, мы могли бы быть счастливы, но почему же ты не хочешь меня услышать? Ты ведь смотришь только на себя, дорогой... Тебя околдовали собственные идеи. Выбрось их, они стоят между нами и препятствуют нашему с тобой счастью. Она была до ужаса приверженным обыденности человеком...
  10. Нет ничего более разрушительного, чем осознание несостоятельности собственной идеологии, в которую ты так старательно пытался поверить. — Неужели? — чёрные брови приподнялись в изумлении, а в глазах мелькнул непонятный огонёк. — А Вы... Вы не согласны со мной? — смущённо поинтересовалась молодая особа. — В чистую и искреннюю самоотдачу – нет, — беспардонно, забыв о всякой опасности и о том что всегда нужно следить за тем, о чём говоришь, заявил хадаганец. На удивленный взгляд медовых глаз он лишь покачал головой и с горестью в голосе добавил: — Я искренне пытался прийти к пониманию сущности этого вопроса или... — писатель сделал неопределённую паузу, рыская взглядом по столовой с выкрашенными в безвкусный оранжевый стенами, будто бы пытаясь найти, за что зацепиться, — ... думал, что искал. В этом нет никакого смысла. И я уже не столь юн и наивен, как вы, чтобы по-прежнему верить в то, что человеку свойственно меняться, а это, в свою очередь, так же значит то, что я вряд ли уже смогу измениться, ровно, как и моё мнение. Наступила тишина. Теперь уже обоих сковало чувство неловкости. Хадаганка сидела, медленно перемешивая чайной ложечкой горячий чёрный чай, она не знала, зачем это делала, но данные движения её успокаивали. Писатель же не шевелился, руки были сцеплены в замок; выражение лица замерло, брови нахмурены, губы плотно сжаты, лишь глаза бегали по залу, надеясь избежать прямого контакта с кем бы то ни было. Мимо проходили посетители столовой, - их обесцвеченная, схожая одежда то и дело мелькала меж столиков - принося себе на красном пластмассовом подносе тарелки и потом абсолютно одинаково принимая пищу. Эти люди теряли всякую индивидуальность, если они таковую ещё хоть когда-то имели, становясь лишь частью интерьера, простой мебелью, на которую никто и никогда не обращает внимания... — Её звали Аврора, как утренняя заря, — на выдохе тихо произнёс писатель, и в его чертах появилась какая-то грусть, тяжёлая тоска. — Вы же любите читать романы? Все их любят, независимо от эпохи, возраста и фракции, — обратился он к девушке, с трудом поднимая на неё взгляд. Ответом послужил уверенный кивок. — Так слушайте... Мою бывшую невесту звали Аврора... Хадаганец горестно вздохнул, ещё раз быстро пробежался взглядом по залу и начал свой рассказ: — Возможно, это довольно скучная история любви, если, конечно, вообще можно сказать, что она была, и Вам будет не особенно интересно её слушать, но всё же я попрошу Вас выслушать. Вероятно, вы первая и последняя, кто услышит об этом... И это то, что доказывает ложность как моей тогдашней, так и Вашей нынешней идеологии. И Вы, с Вашими ещё юными, некрепкими знаниями, можете, конечно, метаться из стороны в сторону, сменять лозунги своей жизни... Вам может казаться, что Вы открыли что-то новое, что Вы правы, но это не так. Так вот... Я был тогда ещё подростком. Самым обычным имперским пионером с огромными планами на жизнь во внепартийной, надо честно признаться, структуре, — на этом моменте писатель усмехнулся и закрыл глаза, полностью погружаясь в воспоминания, — мне было порядка шестнадцати лет. Сложно даже поверить, но тогда меня совсем не интересовала литература. Моей мечтой было стать известным художником. И я даже упросил родителей записать меня на в художественную школу для рабочих. Там, в этих промасленных и набитых ненужным хламом залах, мы и встретились... Аврора была одной из восьми пионеров, вместе с которыми мы занимались по пятницам и четвергам. Нас всех разделили на группы по три человека. В нашей команде был я, Аврора и щупленькая девочка с короткими чёрными волосами несколькими годами младше меня по имени Мавра. Можно сказать, эти двое были полной противоположностью друг другу. Мягкий и даже игривый характер блондинки, её дружелюбие всегда вызывали во мне смешанные чувства симпатии и чего-то большего, но чего – я ещё не понимал. Мавра же была замкнутой и грубой по отношению как к своим ровесникам, так и ко взрослым, поговаривали, что ей даже грозили исключением из пионеров. На угрозу она не отреагировала должным образом, за это вызвали её родителей, и уже они публично приносили свои глубочайшие извинения за свою неразумную дочь. Она была совсем не похожа на Аврору, но самым удивительным было то, что эта девочка была единственным человеком, сразу пресёкшим попытку блондинки нааврорить с ней отношения, всегда огрызалась или просто молча уходила с занятий, за что каждый раз получала строгий выговор от преподавательницы и даже директора, в особых случаях. Впрочем, вскоре все перестали обращать на это внимание, ведь спустя лишь месяц после наших совместных занятий в художественную школу пришло предложение принять участие в главном незебградском конкурсе, победитель которого сможет получить личную аудиенцию у Яскера на полчаса и получит письменную благодарность от Рысиной. Хадаганец перевёл взгляд на слушающую его девушку, как бы желая удостовериться, что его всё ещё слушают. Впрочем, писателя мало волновали интересы аудитории, ведь он всегда писал от души, для себя, что и становилось, как многие считали, причиной сбивчивости в неправильном направлении его таланта. За редким исключением, когда муза надолго исчезала, оставляя его в угрюмом одиночестве, он старался думать именно о том, что в первую очередь дорого и нравится конкретно ему. Он не мог жить без пера и источающих сильный горький аромат чернил, без своей печатной машинки. В этом была вся его жизнь. И чтобы продолжать существовать, ему было необходимо сочинять, что угодно, с вдохновением иль без, со смыслом или без него. В этих строчках читалась его судьба. И пока он продолжал писать, душа всё ещё жила, а сердце продолжало биться, хотя и совсем неохотно. Но хадаганка слушала, внимательно вслушиваясь в каждое слово с каким-то непонятным писателю выражением лица, будто она пытается заглянуть внутрь его, расшевелить уставшее биться сердце и возродить его ещё пионерские амбиции. Он не мог прочесть её, не мог понять. Впрочем, ему и не хотелось понимать. Сейчас она для него была лишь записной книжкой, куда записывалась история, которую писатель мечтал забыть, но так и не смог. – Заданием же было нарисовать вождя, провожающего наши полки на Великую войну против Лиги, — после небольшой паузы продолжил хадаганец, опуская взгляд в свою наполовину пустую чашку из-под кофе, такого же горького, как и чувства, сейчас ютящиеся, мечущиеся в его иссохшейся дряхлой душе, — Мы начали работу в тот же день... Сначала обработка идеи, потом наброски, новые наброски... Цветовая палитра, выбор формата, выбор материала, полотна... Все работали не покладая рук, и наша команда в полном составе тоже, конечно же, трудились над проектом. К тому времени, думаю, Аврора уже стала подмечать мою резкую смену поведения в её присутствии. Впрочем, этого нельзя было не заметить... Я мог часами слушать, как она говорит. Обо всём. О всяких мелочах: о своих успехах, о пионерской жизни, об экзаменах или о том, как родители пообещали на каникулы свозить её в Вышгород. Нам было весело вдвоём, или мне так тогда казалось... В один день я даже решил для себя, что сделаю ей предложение. Мои родители никогда не были против раннего брака, да и я понимал, что не вижу больше для себя жизни без этой женщины. Но в один прекрасный день, когда мы направлялись после занятий домой – я всегда провожал её по вечерам – Аврора остановилась на пороге своего дома, потом обернулась, внимательно посмотрела мне в глаза, после чего чмокнула в щёчку и, рассмеявшись, скрылась за тяжёлой дубовой дверью парадной. Повествование прервал кашель. Хадаганка с неприкрытым удивлением взглянула на смутившегося писателя, чьё лицо приняло красноватый оттенок. Видимо, иногда трогательные и нежные воспоминания запоминаются намного больше, нежели простой опыт, и именно они способны вогнать даже серьёзного человека с большим жизненным опытом в краску. — Думаю, уже слишком поздно для задушевных разговоров, — откашлявшись, невзначай заметил писатель, даже не перейдя ещё к самой сути и поучительной роли этой истории, а лишь затронув самые основы. Поправляя сползшие с носа очки и устремляя взгляд за окно, где уже сгущались краски, а небо приняло полуночно-синий цвет, он подумал о том, что учить других не является его заботой. Никто так и не заметил наступление позднего вечера. Впрочем, для писателя это было отличным предлогом, чтобы уйти. Он слишком глубоко погрузился в воспоминания, теперь ему уже хотелось не раскрывать душу, а просто отправиться домой по тёмному городскому парку Победы, что освещают в этот час лишь жёлтые фонари на рыбьем жире. Ему нужно было побыть наедине с самим собой, разобраться в собственных мыслях и воспоминаниях, к которым так не хотелось возвращаться. Возможно, хадаганец решил, что, вновь оставшись в приятном одиночестве, ему удастся забыть потревоженные чувства, успокоить вновь ожившее истерзанное сердце. Поэтому, так и не дождавшись хоть какой-то реплики со стороны собеседницы, он, кинув пару слов на прощание, поспешил покинуть уютное заведение, наполненное ароматами сытной простой пищи и горького кофе. Он не смотрел назад, даже ни разу не оглянулся. Сейчас в его голове скопились бесполезные мысли, которые следовало бы тут же отбросить, забыть и никогда больше не вспоминать... Чёрные силуэты деревьев, больше похожие на сплетение паутины, чётко вырисовывались на фоне тёмно-синей небесной глади. Тихо шелестела листва, тихо шептались травы, а в траве тихо застрекотал сверчок. Скрипнула деревянная скамейка под весом тяжёлого тела и вновь умолкла. Лёгкий ветерок освежал и выдувал все ненужные мысли из уставшей больной головы. В руках сигарета, и вновь не зажжена, веки закрыты, а пред взором милое лицо с бездонными глазами цвета морской пучины, на губах расцвела лёгкая улыбка, золотые кудри витыми локонами беспорядочно спадают на плечи. Она смотрит на него, пристально вглядываясь в самую душу, и та вновь трещит по неумело зашитым швам. Пальцы дрожат, а в голове вновь, после стольких лет, разлуки раздаётся её измученный, уставший, нежный голос: — Милый, мы могли бы быть счастливы, но почему же ты не хочешь меня услышать? Ты ведь смотришь только на себя, дорогой... Тебя околдовали собственные идеи. Выбрось их, они стоят между нами и препятствуют нашему с тобой счастью. Она была до ужаса приверженным обыденности человеком... Просмотреть полную запись
  11. Совместный проект Холста и Пушинок Опрятный хадаганец средних лет отдыхал в небольшой общественной столовой на окраинах Незебграда – единственном на всю столицу относительно приемлемом месте для проведения своего досуга вне шумной и возбуждённой, особенно по вечерам, публики. Он сидел за чашечкой ароматного крепкого кастюльного имперского кофе и с новой, в рубиново-бордовой тканевой обложке, только что забранной им из издательства, книгой, на коей извечно статичным строгим шрифтом было нацарапано название, а в углу стояли впечатанные в ткань золотистые авторские инициалы. Ему вновь отказали в публикации романа, сказав, что в нём отсутствует правильная идеологическая подоплёка: все патриотические чувства, проявляемые героями, слишком фальшивы и показушны, из-за чего у читателя не возникает желаемое ощущение эйфории, а это, в свою очередь, не приводит к выполнению главной задачи творцов социалистической эпохи – качественного воспитания нового человека. После такого выговора брюнету ничего не оставалось, кроме как поблагодарить редактора за уделённое ему время и покинуть здание, уже не раз хоронившее его мечты и стирающее с лица земли литературные эксперименты. Нельзя сказать, что автора сильно разочаровал очередной отказ в издательстве, хотя и озадачил на некоторое время. Теперь же он сидел, вчитываясь в каждую строчку, пытаясь найти ту самую фальшь, что смогла разглядеть в его произведении заведующая издательством, старушка преклонных лет с очень живым характером и нечеловеческими амбициями служить до гроба Имперской власти умов и сердец. Добравшись до описания сцены накала патриотического в душе главного героя, литератор нахмурился, после чего раздражённо захлопнул книгу, откладывая её на край стола. Ему больше не хотелось видеть эти строчки, эти буквы. И что в них не понравилось издательству? Сняв очки в чёрной оправе, вечный слуга Великой и Непобедимой Империи устало начал массировать виски. Сильно болела голова, а свет от искусственных ламп да напольных торшеров резал глаза. Состояние было хуже некуда, но больше всего на данный момент автора волновал один простой вопрос. Где он ошибся? Описание чувств – то, что больше всего завлекало мужчину в литературе и люди часто восторженно оценивали его манеру письма, тонкость передачи эмоций. Так в чем же проблема уже второго патриотического романа? Неужели он всё же непригоден к ремеслу писательства? Уже в который раз молодому человеку приходила в голову идея забросить все эти попытки написать хорошую патриотически-наполненную, величественную историю, но гордость и нежелание признать поражение никак не давали ему это сделать. И он вновь и вновь бился над описаниями гордого биения сердца в груди от одного лишь отголоска «Родина», повисшего в воздухе. А результат всё оставался прежним. Вдруг его приятное одиночество нарушил характерный скрип отодвигающегося деревянного стула совсем неподалёку от него. Послышалось шуршание мягкой ткани, какая редко используется в имперской текстильной промышленности, ибо верные стране имперцы всегда предпочитали грубые, плотные, строгие ткани, и чьё-то едва различимое прерывистое дыхание. Ему не хотелось возвращаться в реальный мир, где шумели обедающие рабочие, звенели изогнутые алюминиевые ложки, ударяясь о стенки чашек или стаканов, наполненных простой проточной водой; в тот мир, где лениво кемарила буфетчица, периодически просыпавшаяся и бегавшая глазами от стола к столу. Не хотелось, но внезапное тихое шуршание совсем перед его носом заставило мужчину встрепенуться и открыть глаза, чтобы наконец увидеть причину этих непонятных звуков, бессовестно нарушающих его спокойствие. Напротив него сидела молоденькая хадаганка лет двадцати и с неподдельным интересом всматривалась в лицо неудавшегося имперского литератора. В её глазах легко читался восторг, непонятный несостоявшемуся патриоту. Осмотревшись вокруг, он заметил небольшую компанию, состоящую из нескольких представителей обоих полов и усердно жестикулирующую его новой соседке вернуться к ним. Сие зрелище вызвало на его губах лёгкую улыбку. Вопросительно приподняв брови, он вновь перевёл взгляд на девушку, что до сих пор лишь молча наблюдала за действиями хадаганца, даже не обращая внимания на своих оставленных товарищей. Писатель лёгким, почти невесомым, движением руки подцепил очки, которые в следующую же секунду оказались на своём законном месте. Светло-каштановые кудри обрамляли бледное лицо, спадая на оголённые плечи, скрывая за собой белую, почти прозрачную кожу. На щеках виднелся слабый естественный румянец, но обыденно грубой имперской косметики на лице не было ни грамма. Однако большие всего привлекли его глаза, окаймлённые густыми ресницами; глаза цвета мёда диких пчёл, топлёной карамели, глаза цвета ирисок... Встретившись взглядом с хадаганцем, девушка не отвела его, а лишь слегка склонила набок голову и слабо улыбнулась. На её щеках появились умилительные ямочки, в глазах с новой силой вспыхнул огонёк интереса. Зрачки расширились, рука потянулась вперёд, прошла лишь в десятке сантиметров от лица писателя и опустилась на твёрдый переплёт лежащей на краю стола книги. Длинные пальцы легко подхватили неудавшийся патриотический роман и быстрым движением притянули к своей хозяйке. Хадаганец не стал препятствовать данному покушению на его собственность, ведь всё равно собирался его выкинуть, а лишь равнодушно посмотрел на книгу, в его глазах проскользнула толика тоски, разочарования и брезгливости. Когда он вновь взглянул на юную хадаганку, то все эти чувства пропали, сменившись на недоумение и непонимание происходящего, однако ни слова так и не было им произнесено. Лишь взгляд пояснял, говорил и вопрошал. – Никогда бы не подумала, что встречу вас вживую, – тихо проговорила, почти прошептала обладательница карамельных глаз. Девичье лицо было обращено к писателю в то время, как пальцы нежно поглаживали грубую тканевую обложку. Её руки дрожали. А он всё ещё молчал, с любопытством всматриваясь в тонкие черты лица юной особы, наблюдая за её реакцией. Ему нравилось молчать. Бумага способна передать намного больше, нежели простой разговор или размышление вслух. Только в письменном виде можно услышать мелодию слов. Устная речь неидеальна, а те, кто близок к отметке превосходства, великие поэты, драматурги, лишь облекают написанное в звуки. Мы привыкли к слуховому восприятию музыки, совсем позабыв об этой чудесной песне, гармонии зрительной и душевной, что зарождает в нашем сердце любовь к людям и всему окружающему нас миру. Для настоящей музыки не нужны звуки так же, как для проявления нежных чувств не нужны слова. Так думал писатель, забывая о реальности, забывая о своём романе, забывая о хадаганке, забывая обо всём и отправляясь в мир собственного сознания, где он, сидя в удобном кресле, слушал тишину. Мир и уют прервал очень некстати подошедший неприятного вида студент с хитрым прищуром сизых глаз, просящий мелочь себе на хлеб и обещавший взамен передать любой заказ хадаганцев буфетчице, если ему дадут деньги. Писатель задумчиво посмотрел на девушку, чьё лицо сейчас выражало крайнюю степень замешательства, отчего на щеках вновь вспыхнул румянец, она виновато взглянула на писателя, бессловно умоляя его простить это недоразумение. Сделав неопределённый знак рукой, хадаганец вручил три медяка молодому социалисту попросил себе ещё один кофе, дав отдельно на него несколько серебряных, после чего на секунду замер, как бы обдумывая своё решение, и попросил также принести чай. Хадаганка подняла на писателя удивлённый взгляд и слегка нахмурилась. На это он лишь слабо улыбнулся и, слегка наклонив корпус вперёд, оперся руками о стол, сцепляя в замок пальцы. – Не волнуйтесь, чай здесь стоит не так дорого, – выждав паузу, пока обладательница медовых глаз кивнёт головой в знак согласия, он продолжил. - Вы почему-то подошли ко мне. Я знаю Вас, или Вы знаете меня? – Нет, не вас, – немного взволнованно проговорила хадаганка, видно было, что мужчине удалось найти ту самую ниточку, задеть ту тему, которая по-настоящему так её интересовала. – Ваши книги. Писатель слегка удивился, но ничего не сказал, лишь качнул головой, позволяя продолжать рассказ. Этот невинный жест будто бы вновь возвратил хадаганку к жизни. В её карамельных глазах промелькнул лучик счастья, а на щеках вновь появились ямочки. – Знаете, – воодушевленно начала она, – я до безумия люблю ваши романы. Первый из них мне попался почти сразу, как только попал на книжные полки. Дело в том, что я работаю в библиотеке и всегда проверяю поступившие новинки. Странно лишь то, что в последнее время не видно ваших новых произведений... Перед мужчиной, предварительно звякнув о стол, опустилась чашка с ароматным крепким напитком, тщательно промывающим мозг. Тот же путь прошёл и горячий чай, от которого вился к потолку тоненький столбик пара. – ... В одном лишь не могу я вас понять, – продолжила юная особа, но уже не так расслабленно, было видно, что она очень аккуратно подбирает слова. – У вас потрясающие идеи, великолепный слог и описания превосходны... Но сами по себе патриотические чувства кажутся какими-то суховатыми. Эта любовь к Родине кажется слишком наигранной, не настоящей. Будто её и нет вовсе... Это так разнится с Вашими обычными описаниями... И это кажется настолько неестественным... Ценительница творчества виновато взглянула на сосредоточенно задумавшегося писателя. Он молчал. Молчал порядка минуты, нахмурив брови и уставившись взглядом в принесённый ему кофе. Круги расходились и вновь собирались, пока напиток не пришёл в состояние полного покоя. Тогда хадаганец перевёл свой взгляд на до бесконечности бедную девушку, по внешнему виду можно было сказать, что она тоже студентка, как и многие здесь, и, тяжело выдохнув, наконец задал вопрос, тот самый, который так волновал его не просто как писателя, но и как человека: – Тогда что же такое, по-вашему, пробуждает любовь к Родине и чем она является? – Ну... – задумчиво протянула хадаганка, устремляя взгляд медовых глаз куда-то за плечо собеседника, и закончила некогда заученную фразу. - это чувство привязанности и полной отдачи к Отечеству, бескорыстная помощь, когда не ждёшь ничего взамен, просто потому, что тебе так дорога эта страна, её идеология, её цели и интересы... Когда забота о государстве больше, чем о себе самом. – И вы верите в это?.. - поинтересовался писатель. Ответа не было. Хадаганец лишь отрицательно покачал головой и разочарованно посмотрел на собеседницу. А затем слегка раздражённо спросил, делая глоток крепкого кастрюльного кофе, теряя к разговору всякий интерес и уже заранее, как ему казалось, зная ответ на поставленный вопрос. – Неужели вы действительно полагаете, что как таковой чистый патриотизм вообще существует? – Да не знаю... Всё может быть... Вопрос лишь в том, насколько важно описание неискреннего чувства... – едва слышно прошептала хадаганка, слабо улыбнувшись краешками губ, и с неприкрытой печалью взглянула на своего депрессивного собеседника. Брови писателя в удивлении приподнялись – это был не тот ответ, который он ожидал услышать. Просмотреть полную запись
  12. Совместный проект Холста и Пушинок Опрятный хадаганец средних лет отдыхал в небольшой общественной столовой на окраинах Незебграда – единственном на всю столицу относительно приемлемом месте для проведения своего досуга вне шумной и возбуждённой, особенно по вечерам, публики. Он сидел за чашечкой ароматного крепкого кастюльного имперского кофе и с новой, в рубиново-бордовой тканевой обложке, только что забранной им из издательства, книгой, на коей извечно статичным строгим шрифтом было нацарапано название, а в углу стояли впечатанные в ткань золотистые авторские инициалы. Ему вновь отказали в публикации романа, сказав, что в нём отсутствует правильная идеологическая подоплёка: все патриотические чувства, проявляемые героями, слишком фальшивы и показушны, из-за чего у читателя не возникает желаемое ощущение эйфории, а это, в свою очередь, не приводит к выполнению главной задачи творцов социалистической эпохи – качественного воспитания нового человека. После такого выговора брюнету ничего не оставалось, кроме как поблагодарить редактора за уделённое ему время и покинуть здание, уже не раз хоронившее его мечты и стирающее с лица земли литературные эксперименты. Нельзя сказать, что автора сильно разочаровал очередной отказ в издательстве, хотя и озадачил на некоторое время. Теперь же он сидел, вчитываясь в каждую строчку, пытаясь найти ту самую фальшь, что смогла разглядеть в его произведении заведующая издательством, старушка преклонных лет с очень живым характером и нечеловеческими амбициями служить до гроба Имперской власти умов и сердец. Добравшись до описания сцены накала патриотического в душе главного героя, литератор нахмурился, после чего раздражённо захлопнул книгу, откладывая её на край стола. Ему больше не хотелось видеть эти строчки, эти буквы. И что в них не понравилось издательству? Сняв очки в чёрной оправе, вечный слуга Великой и Непобедимой Империи устало начал массировать виски. Сильно болела голова, а свет от искусственных ламп да напольных торшеров резал глаза. Состояние было хуже некуда, но больше всего на данный момент автора волновал один простой вопрос. Где он ошибся? Описание чувств – то, что больше всего завлекало мужчину в литературе и люди часто восторженно оценивали его манеру письма, тонкость передачи эмоций. Так в чем же проблема уже второго патриотического романа? Неужели он всё же непригоден к ремеслу писательства? Уже в который раз молодому человеку приходила в голову идея забросить все эти попытки написать хорошую патриотически-наполненную, величественную историю, но гордость и нежелание признать поражение никак не давали ему это сделать. И он вновь и вновь бился над описаниями гордого биения сердца в груди от одного лишь отголоска «Родина», повисшего в воздухе. А результат всё оставался прежним. Вдруг его приятное одиночество нарушил характерный скрип отодвигающегося деревянного стула совсем неподалёку от него. Послышалось шуршание мягкой ткани, какая редко используется в имперской текстильной промышленности, ибо верные стране имперцы всегда предпочитали грубые, плотные, строгие ткани, и чьё-то едва различимое прерывистое дыхание. Ему не хотелось возвращаться в реальный мир, где шумели обедающие рабочие, звенели изогнутые алюминиевые ложки, ударяясь о стенки чашек или стаканов, наполненных простой проточной водой; в тот мир, где лениво кемарила буфетчица, периодически просыпавшаяся и бегавшая глазами от стола к столу. Не хотелось, но внезапное тихое шуршание совсем перед его носом заставило мужчину встрепенуться и открыть глаза, чтобы наконец увидеть причину этих непонятных звуков, бессовестно нарушающих его спокойствие. Напротив него сидела молоденькая хадаганка лет двадцати и с неподдельным интересом всматривалась в лицо неудавшегося имперского литератора. В её глазах легко читался восторг, непонятный несостоявшемуся патриоту. Осмотревшись вокруг, он заметил небольшую компанию, состоящую из нескольких представителей обоих полов и усердно жестикулирующую его новой соседке вернуться к ним. Сие зрелище вызвало на его губах лёгкую улыбку. Вопросительно приподняв брови, он вновь перевёл взгляд на девушку, что до сих пор лишь молча наблюдала за действиями хадаганца, даже не обращая внимания на своих оставленных товарищей. Писатель лёгким, почти невесомым, движением руки подцепил очки, которые в следующую же секунду оказались на своём законном месте. Светло-каштановые кудри обрамляли бледное лицо, спадая на оголённые плечи, скрывая за собой белую, почти прозрачную кожу. На щеках виднелся слабый естественный румянец, но обыденно грубой имперской косметики на лице не было ни грамма. Однако большие всего привлекли его глаза, окаймлённые густыми ресницами; глаза цвета мёда диких пчёл, топлёной карамели, глаза цвета ирисок... Встретившись взглядом с хадаганцем, девушка не отвела его, а лишь слегка склонила набок голову и слабо улыбнулась. На её щеках появились умилительные ямочки, в глазах с новой силой вспыхнул огонёк интереса. Зрачки расширились, рука потянулась вперёд, прошла лишь в десятке сантиметров от лица писателя и опустилась на твёрдый переплёт лежащей на краю стола книги. Длинные пальцы легко подхватили неудавшийся патриотический роман и быстрым движением притянули к своей хозяйке. Хадаганец не стал препятствовать данному покушению на его собственность, ведь всё равно собирался его выкинуть, а лишь равнодушно посмотрел на книгу, в его глазах проскользнула толика тоски, разочарования и брезгливости. Когда он вновь взглянул на юную хадаганку, то все эти чувства пропали, сменившись на недоумение и непонимание происходящего, однако ни слова так и не было им произнесено. Лишь взгляд пояснял, говорил и вопрошал. – Никогда бы не подумала, что встречу вас вживую, – тихо проговорила, почти прошептала обладательница карамельных глаз. Девичье лицо было обращено к писателю в то время, как пальцы нежно поглаживали грубую тканевую обложку. Её руки дрожали. А он всё ещё молчал, с любопытством всматриваясь в тонкие черты лица юной особы, наблюдая за её реакцией. Ему нравилось молчать. Бумага способна передать намного больше, нежели простой разговор или размышление вслух. Только в письменном виде можно услышать мелодию слов. Устная речь неидеальна, а те, кто близок к отметке превосходства, великие поэты, драматурги, лишь облекают написанное в звуки. Мы привыкли к слуховому восприятию музыки, совсем позабыв об этой чудесной песне, гармонии зрительной и душевной, что зарождает в нашем сердце любовь к людям и всему окружающему нас миру. Для настоящей музыки не нужны звуки так же, как для проявления нежных чувств не нужны слова. Так думал писатель, забывая о реальности, забывая о своём романе, забывая о хадаганке, забывая обо всём и отправляясь в мир собственного сознания, где он, сидя в удобном кресле, слушал тишину. Мир и уют прервал очень некстати подошедший неприятного вида студент с хитрым прищуром сизых глаз, просящий мелочь себе на хлеб и обещавший взамен передать любой заказ хадаганцев буфетчице, если ему дадут деньги. Писатель задумчиво посмотрел на девушку, чьё лицо сейчас выражало крайнюю степень замешательства, отчего на щеках вновь вспыхнул румянец, она виновато взглянула на писателя, бессловно умоляя его простить это недоразумение. Сделав неопределённый знак рукой, хадаганец вручил три медяка молодому социалисту попросил себе ещё один кофе, дав отдельно на него несколько серебряных, после чего на секунду замер, как бы обдумывая своё решение, и попросил также принести чай. Хадаганка подняла на писателя удивлённый взгляд и слегка нахмурилась. На это он лишь слабо улыбнулся и, слегка наклонив корпус вперёд, оперся руками о стол, сцепляя в замок пальцы. – Не волнуйтесь, чай здесь стоит не так дорого, – выждав паузу, пока обладательница медовых глаз кивнёт головой в знак согласия, он продолжил. - Вы почему-то подошли ко мне. Я знаю Вас, или Вы знаете меня? – Нет, не вас, – немного взволнованно проговорила хадаганка, видно было, что мужчине удалось найти ту самую ниточку, задеть ту тему, которая по-настоящему так её интересовала. – Ваши книги. Писатель слегка удивился, но ничего не сказал, лишь качнул головой, позволяя продолжать рассказ. Этот невинный жест будто бы вновь возвратил хадаганку к жизни. В её карамельных глазах промелькнул лучик счастья, а на щеках вновь появились ямочки. – Знаете, – воодушевленно начала она, – я до безумия люблю ваши романы. Первый из них мне попался почти сразу, как только попал на книжные полки. Дело в том, что я работаю в библиотеке и всегда проверяю поступившие новинки. Странно лишь то, что в последнее время не видно ваших новых произведений... Перед мужчиной, предварительно звякнув о стол, опустилась чашка с ароматным крепким напитком, тщательно промывающим мозг. Тот же путь прошёл и горячий чай, от которого вился к потолку тоненький столбик пара. – ... В одном лишь не могу я вас понять, – продолжила юная особа, но уже не так расслабленно, было видно, что она очень аккуратно подбирает слова. – У вас потрясающие идеи, великолепный слог и описания превосходны... Но сами по себе патриотические чувства кажутся какими-то суховатыми. Эта любовь к Родине кажется слишком наигранной, не настоящей. Будто её и нет вовсе... Это так разнится с Вашими обычными описаниями... И это кажется настолько неестественным... Ценительница творчества виновато взглянула на сосредоточенно задумавшегося писателя. Он молчал. Молчал порядка минуты, нахмурив брови и уставившись взглядом в принесённый ему кофе. Круги расходились и вновь собирались, пока напиток не пришёл в состояние полного покоя. Тогда хадаганец перевёл свой взгляд на до бесконечности бедную девушку, по внешнему виду можно было сказать, что она тоже студентка, как и многие здесь, и, тяжело выдохнув, наконец задал вопрос, тот самый, который так волновал его не просто как писателя, но и как человека: – Тогда что же такое, по-вашему, пробуждает любовь к Родине и чем она является? – Ну... – задумчиво протянула хадаганка, устремляя взгляд медовых глаз куда-то за плечо собеседника, и закончила некогда заученную фразу. - это чувство привязанности и полной отдачи к Отечеству, бескорыстная помощь, когда не ждёшь ничего взамен, просто потому, что тебе так дорога эта страна, её идеология, её цели и интересы... Когда забота о государстве больше, чем о себе самом. – И вы верите в это?.. - поинтересовался писатель. Ответа не было. Хадаганец лишь отрицательно покачал головой и разочарованно посмотрел на собеседницу. А затем слегка раздражённо спросил, делая глоток крепкого кастрюльного кофе, теряя к разговору всякий интерес и уже заранее, как ему казалось, зная ответ на поставленный вопрос. – Неужели вы действительно полагаете, что как таковой чистый патриотизм вообще существует? – Да не знаю... Всё может быть... Вопрос лишь в том, насколько важно описание неискреннего чувства... – едва слышно прошептала хадаганка, слабо улыбнувшись краешками губ, и с неприкрытой печалью взглянула на своего депрессивного собеседника. Брови писателя в удивлении приподнялись – это был не тот ответ, который он ожидал услышать.
  13. Гипат Слабо светило зеленовато-охристое позднее вечернее солнце над Осколком Гипата. Оно пока ещё не садилось и было достаточно высоко, чтобы освещать все события, происходящие на этой бренной земле, поросшей бледно-изумрудной пыльной травой и редкими то грязно-жёлтыми, то серовато-жемчужными россыпями цветов. Небо постепенно окутывал глубокий мрак не фиолетового, берлинско-лазурного, как в обыкновенных местах по всей вселенной Сарнаута, а тёмно-серого цвета, словно спешно растущая виньетка по краям старинной фотографии красочного пейзажа. Дул слабый ветер, он нёс с собой навязчивый аромат пустоты и пресности, чем был пропитан до мельчайших частиц весь аллод и от которого во рту ощущался привкус тлена. Это было его сущностью, его призванием, его тайной миссией и заданием, которое нужно было во что бы то ни стало выполнить за период своего мучительно длительного унылого существования. По этой грязной пыльно-нефритовой земле бродили призрачные волки. Они были огромными, ростом со взрослого эльфа, со сверкающими лазурно-ангельскими крыльями, словно сотканными из молитв покровителю и ему посвящённых душераздирающих песен, напеваемых тонкими звенящими голосами, похожими на голоса совсем ещё юных, облачённых в сияющие белые рясы священников Святой Земли. У здешних волков призрачно-изумрудная шерсть клоками свисает с обглоданных костей, светящиеся в темноте подобно натёртым фосфором, а глаза у них белёсые, мутные, будто бы у слепых новорождённых тигрят. Они источают слабый свет, что подаёт сигнал об их пока ещё не до конца загубленной призрачной душе. Их худощавые лапы беззвучно ступают по покрывалу из пыльной травы и редких невзрачных цветов. Волки блуждают незаметно, не в поисках двуногого съестного, не в жажде свежей кипящей крови, а в стремлении обрести душу, запрятать её между фосфористых продолговатых истёртых костей. Пусть даже это будет человеческая душа, не звериная. Для них не имеет значения, чья душа греет существо, главное, чтобы она была и светила по-райски завораживающим лазурево-небесным. Сиверия Кристаллы соли тщеславно поблёскивали в лучах никогда не садящегося ослепляющего сияющего солнечного диска. При таком свете сложно смотреть на снег. Он удивительно белоснежен и потому так сияет, переливается бесконечными бликами, подобно бриллиантовой микроскопической крошке, тоннами рассыпанной по земле. Но ещё сложнее смотреть на кристаллы... Они поразительно крупных размеров, их шлифует сотни лет морозный ветер, пурга и вьюга... Их грани перекликаются друг с другом, лишь усиливая блик звёздного сияния. Как жаль, что это озеро стремятся захватить местные, дабы пустить соль на производство. Ведь если исчезнет столь прекрасное, усеянное хрустально-прозрачными кристаллами, не станет ли это ещё одним шагом на пути к уничтожению всего самообразованного природного искусства? Уж лучше пусть соль останется у злых низкорослых гоблинов, они смогут, я верю, сохранить это чудо природы в большей целостности, чем сарнаутцы. Кирах Песок, напоминающий океан, так же стелется по земле плотными извилистыми волнами: они наползают друг на друга, смешиваются, путаются, создают настоящее океанское дно. Бесконечная пустыня расползается по грубой коре аллода, огибает красно-охристые каменные стопы, похожие на вылезшие из-под земли крючковатые пальцы, словно великаны, утонувшие в зыбучих светло-оранжевых песках Кираха, пытаются выбраться на поверхность, хватаются своими огромными руками за воздух, но всё так же неустанно тонут. Здесь же валяются кости с иссохшим на них мясом животных и растёт лысый колючий кустарник. Живут тут только самые злостные существа. И лозунг «Выживает сильнейший» в этих местах является основой закона существования. Если вы слышите, как начинает яростно свистеть ветер, а песок начинает плыть под ногами, образуя неспокойный океан, уходите из этих мест, не задерживайтесь. Не собирайте черепа умерших товарищей, они несут в себе проклятие этих земель. Плачьте дома, где нет песка, где нет этих чарующих великаньих гор и зыбучей жёлтой бездны. Тенебра Ламии живут обособленно, но семействами. У них своя иерархия и законы, которые не дано познать простым смертным. Их оружие всегда до блеска начищено и сияет, их чешуя всегда чиста, омыта ледяной водицей из ближайшего захваченного озерца. Ламии любят опрятность и изящество, хотя иногда они и носят лохмотья, но в виде исключения. Эти чарующие своей диковинной внешностью существа словно русалки, вышедшие на сушу из воды. Изгнанные эльфы подводного мира. У них всегда есть в запасе пара-тройка переливающихся всеми цветами радуги ожерелий и тяжёлых металлических браслетов, на которых выгравированы древние заклятия. Ламии живут в гармонии с природой, украшая её, подчёркивая её округлое рыхлое личико необходимым аксессуаром. Единственное, чего чуждаются эти поразительные существа, – людская компания, на которую они скалят белоснежные клыки и разражаются раздражённым шипением грядущей гибели их потревоживших. Ассэ-Тэпх Поля... Поля... Бесчисленные поля изогнувшихся, подобно балерине, стволов экзотичных деревьев, гладящих своими руками в пышных зелёных рукавах чарующе-васильковый небосклон. Проживая в сырости, сам поневоле становишься сходным с водной стихией, в сознании вместо мыслей бегут ручьи, а под ногами проплывает изумрудный источающий сладкий тягучий аромат растительности океан. Птицы в эти леса залетают редко, их отпугивает местная дикость животного и растительного миров. Плотоядные грибы, белые и в астрально-чёрную волну тигры, жадные до куска человечины слизни и огры, поразительные во всей своей отвратительности. Крылатые помашут-помашут своими грациозными веерами из перьев, опасливо свистнут и улетят на Плато Коба, там и теплее, и червячки пожирнее да неповоротливее. И масляный солнечный диск не теряется в пушистых тёмно-зелёных кронах величественных лесов. Хладберг Воет ветер, завывает, пронизывая до тонюсеньких изогнутых костей, злится на живое, страстно желая стереть всё сущее с печального лица Сарнаута. Здесь никогда не утихают вьюги, никогда не тает снег и не цветут подснежники. Жизнь здесь настолько хрупкая, повиснувшая на волоске от падения в омут бледнолицей Смерти. Лишь нежить чувствует себя в этом разгневанном шторме как дома. Зло питается злом, оно подписывает так и себя, и симбионта, становясь всё могущественнее и угрожающе величественнее в своём искреннем бессердечном природном гневе. Айрин Медные листья кудрявой шевелюры обосновавшегося в одном из двориков дерева весело шелестят в преддверии праздника. Пока ещё слишком рано, чтобы отмечать день рождения Сарнаута и веселиться, но дух праздника захватил уже и самые незаметные закоулочки-закуточки аллода. Воодушевлённые идеей торжества, эльфы, собираясь в небольшие группы, звонко смеются, рассказывают о приготовлениях к балу, с восхищением замечают красоту малиново-сливовой краски, залившей предзакатное небо. Суетятся и крохотные озорные феечки, усиленно стараясь поспевать за своими восхищёнными хозяйками. Молодые эльфы, встречая тех, кто уже почтенного возраста, кланяются им и расспрашивают про самочувствие, желая бесконечно прекрасных лет. Сталкиваясь с ровесниками, они интересуются их планами на вечер и, в нередких случаях, договариваются о встрече. Всё здесь удивительно чудесно, словно сказка, воплотившаяся в реальность и окутавшая своим дурманом весь честной айринский народ. Музыканты охотно достают из кладовых свои пузатые лютни, исписанные золотым кружевным узором и спешат на улицы развлекать пирующих. Сегодня их ждут щедрые денежные дарения и другие подарки, украшенные пышными перламутровыми бантами. Эльфийки прихорашиваются перед зеркалами, примеряя любимые шляпки и подбирая перья, которые определённо должны гармонировать с нарядом, пудрят бледные щёки и подводят насыщенные лимонные с золотыми вкраплениями глаза. Эльфы надевают лучшие свои сюртуки и придирчиво выбирают запонки, которые непременно будут перекликаться с художественными деталями туфель. Праздник близится. Все поют и радуются приближению торжества. Уже совсем скоро... Уже совсем скоро... Звенят колокольчики на шутовских колпаках у гримасничающих клоунов. Просмотреть полную запись
  14. Гипат Слабо светило зеленовато-охристое позднее вечернее солнце над Осколком Гипата. Оно пока ещё не садилось и было достаточно высоко, чтобы освещать все события, происходящие на этой бренной земле, поросшей бледно-изумрудной пыльной травой и редкими то грязно-жёлтыми, то серовато-жемчужными россыпями цветов. Небо постепенно окутывал глубокий мрак не фиолетового, берлинско-лазурного, как в обыкновенных местах по всей вселенной Сарнаута, а тёмно-серого цвета, словно спешно растущая виньетка по краям старинной фотографии красочного пейзажа. Дул слабый ветер, он нёс с собой навязчивый аромат пустоты и пресности, чем был пропитан до мельчайших частиц весь аллод и от которого во рту ощущался привкус тлена. Это было его сущностью, его призванием, его тайной миссией и заданием, которое нужно было во что бы то ни стало выполнить за период своего мучительно длительного унылого существования. По этой грязной пыльно-нефритовой земле бродили призрачные волки. Они были огромными, ростом со взрослого эльфа, со сверкающими лазурно-ангельскими крыльями, словно сотканными из молитв покровителю и ему посвящённых душераздирающих песен, напеваемых тонкими звенящими голосами, похожими на голоса совсем ещё юных, облачённых в сияющие белые рясы священников Святой Земли. У здешних волков призрачно-изумрудная шерсть клоками свисает с обглоданных костей, светящиеся в темноте подобно натёртым фосфором, а глаза у них белёсые, мутные, будто бы у слепых новорождённых тигрят. Они источают слабый свет, что подаёт сигнал об их пока ещё не до конца загубленной призрачной душе. Их худощавые лапы беззвучно ступают по покрывалу из пыльной травы и редких невзрачных цветов. Волки блуждают незаметно, не в поисках двуногого съестного, не в жажде свежей кипящей крови, а в стремлении обрести душу, запрятать её между фосфористых продолговатых истёртых костей. Пусть даже это будет человеческая душа, не звериная. Для них не имеет значения, чья душа греет существо, главное, чтобы она была и светила по-райски завораживающим лазурево-небесным. Сиверия Кристаллы соли тщеславно поблёскивали в лучах никогда не садящегося ослепляющего сияющего солнечного диска. При таком свете сложно смотреть на снег. Он удивительно белоснежен и потому так сияет, переливается бесконечными бликами, подобно бриллиантовой микроскопической крошке, тоннами рассыпанной по земле. Но ещё сложнее смотреть на кристаллы... Они поразительно крупных размеров, их шлифует сотни лет морозный ветер, пурга и вьюга... Их грани перекликаются друг с другом, лишь усиливая блик звёздного сияния. Как жаль, что это озеро стремятся захватить местные, дабы пустить соль на производство. Ведь если исчезнет столь прекрасное, усеянное хрустально-прозрачными кристаллами, не станет ли это ещё одним шагом на пути к уничтожению всего самообразованного природного искусства? Уж лучше пусть соль останется у злых низкорослых гоблинов, они смогут, я верю, сохранить это чудо природы в большей целостности, чем сарнаутцы. Кирах Песок, напоминающий океан, так же стелется по земле плотными извилистыми волнами: они наползают друг на друга, смешиваются, путаются, создают настоящее океанское дно. Бесконечная пустыня расползается по грубой коре аллода, огибает красно-охристые каменные стопы, похожие на вылезшие из-под земли крючковатые пальцы, словно великаны, утонувшие в зыбучих светло-оранжевых песках Кираха, пытаются выбраться на поверхность, хватаются своими огромными руками за воздух, но всё так же неустанно тонут. Здесь же валяются кости с иссохшим на них мясом животных и растёт лысый колючий кустарник. Живут тут только самые злостные существа. И лозунг «Выживает сильнейший» в этих местах является основой закона существования. Если вы слышите, как начинает яростно свистеть ветер, а песок начинает плыть под ногами, образуя неспокойный океан, уходите из этих мест, не задерживайтесь. Не собирайте черепа умерших товарищей, они несут в себе проклятие этих земель. Плачьте дома, где нет песка, где нет этих чарующих великаньих гор и зыбучей жёлтой бездны. Тенебра Ламии живут обособленно, но семействами. У них своя иерархия и законы, которые не дано познать простым смертным. Их оружие всегда до блеска начищено и сияет, их чешуя всегда чиста, омыта ледяной водицей из ближайшего захваченного озерца. Ламии любят опрятность и изящество, хотя иногда они и носят лохмотья, но в виде исключения. Эти чарующие своей диковинной внешностью существа словно русалки, вышедшие на сушу из воды. Изгнанные эльфы подводного мира. У них всегда есть в запасе пара-тройка переливающихся всеми цветами радуги ожерелий и тяжёлых металлических браслетов, на которых выгравированы древние заклятия. Ламии живут в гармонии с природой, украшая её, подчёркивая её округлое рыхлое личико необходимым аксессуаром. Единственное, чего чуждаются эти поразительные существа, – людская компания, на которую они скалят белоснежные клыки и разражаются раздражённым шипением грядущей гибели их потревоживших. Ассэ-Тэпх Поля... Поля... Бесчисленные поля изогнувшихся, подобно балерине, стволов экзотичных деревьев, гладящих своими руками в пышных зелёных рукавах чарующе-васильковый небосклон. Проживая в сырости, сам поневоле становишься сходным с водной стихией, в сознании вместо мыслей бегут ручьи, а под ногами проплывает изумрудный источающий сладкий тягучий аромат растительности океан. Птицы в эти леса залетают редко, их отпугивает местная дикость животного и растительного миров. Плотоядные грибы, белые и в астрально-чёрную волну тигры, жадные до куска человечины слизни и огры, поразительные во всей своей отвратительности. Крылатые помашут-помашут своими грациозными веерами из перьев, опасливо свистнут и улетят на Плато Коба, там и теплее, и червячки пожирнее да неповоротливее. И масляный солнечный диск не теряется в пушистых тёмно-зелёных кронах величественных лесов. Хладберг Воет ветер, завывает, пронизывая до тонюсеньких изогнутых костей, злится на живое, страстно желая стереть всё сущее с печального лица Сарнаута. Здесь никогда не утихают вьюги, никогда не тает снег и не цветут подснежники. Жизнь здесь настолько хрупкая, повиснувшая на волоске от падения в омут бледнолицей Смерти. Лишь нежить чувствует себя в этом разгневанном шторме как дома. Зло питается злом, оно подписывает так и себя, и симбионта, становясь всё могущественнее и угрожающе величественнее в своём искреннем бессердечном природном гневе. Айрин Медные листья кудрявой шевелюры обосновавшегося в одном из двориков дерева весело шелестят в преддверии праздника. Пока ещё слишком рано, чтобы отмечать день рождения Сарнаута и веселиться, но дух праздника захватил уже и самые незаметные закоулочки-закуточки аллода. Воодушевлённые идеей торжества, эльфы, собираясь в небольшие группы, звонко смеются, рассказывают о приготовлениях к балу, с восхищением замечают красоту малиново-сливовой краски, залившей предзакатное небо. Суетятся и крохотные озорные феечки, усиленно стараясь поспевать за своими восхищёнными хозяйками. Молодые эльфы, встречая тех, кто уже почтенного возраста, кланяются им и расспрашивают про самочувствие, желая бесконечно прекрасных лет. Сталкиваясь с ровесниками, они интересуются их планами на вечер и, в нередких случаях, договариваются о встрече. Всё здесь удивительно чудесно, словно сказка, воплотившаяся в реальность и окутавшая своим дурманом весь честной айринский народ. Музыканты охотно достают из кладовых свои пузатые лютни, исписанные золотым кружевным узором и спешат на улицы развлекать пирующих. Сегодня их ждут щедрые денежные дарения и другие подарки, украшенные пышными перламутровыми бантами. Эльфийки прихорашиваются перед зеркалами, примеряя любимые шляпки и подбирая перья, которые определённо должны гармонировать с нарядом, пудрят бледные щёки и подводят насыщенные лимонные с золотыми вкраплениями глаза. Эльфы надевают лучшие свои сюртуки и придирчиво выбирают запонки, которые непременно будут перекликаться с художественными деталями туфель. Праздник близится. Все поют и радуются приближению торжества. Уже совсем скоро... Уже совсем скоро... Звенят колокольчики на шутовских колпаках у гримасничающих клоунов.
  15. Угрюмый Холст

    Пасхалки Темноводья, ч. 1

    Мир Аллодов Онлайн, а именно Сарнаут, наполнен разнопёрстным сонмом персонажей – мифических и сказочных существ, зачастую имеющих реальные прототипы мест и нпс. Порой они лежат на самой поверхности, порой стоит прежде вдуматься, чем их распознать. И я предлагаю начать в этой части с самых простых и очевидных пасхалок Темноводья. Калинов мост Согласно квесту, выданному герою Велеславом Капищевым в Слободке, Вашему персонажу предстоит убить трёхглавого Змея Аспида на Калиновом мосту, расположенном на севере Темноводья. Калинов мост, помещённый в разномастный мир Кватоха является прямой отсылкой к славянской мифологии. Периодически фигурирующий в русских сказках и былинах, он соединяет мир живых и мир мёртвых и перекинут через Огненную реку, иначе – речку Смородину. В действительности название «Смородина» не имеет отношение к ягодному кусту. Древнерусское слово «смород» имеет этимологические корни от слова «смага» - огонь, или пламя, так же обозначающего такие понятия, как дым или сильный резкий запах – смрад. В сборнике русских народных сказок река Смородина описывается так: «Не вода в реке бежит, а огонь горит, выше лесу пламя полыхает» Да и само название моста происходит не от ягоды калины, а от древнерусского слова «кали́ть». В древнерусском языке слово «калина» означало раскаленное состояние металла. А так как, по преданиям, мост был перекинут через Огненную реку, то таким образом он, нагреваясь, раскалялся, отчего и был назван Калиновым мостом. Мост, являющийся границей, охраняется Трёхглавым Змеем, в Аллодах Аспидом, своеобразным аналогом Цербера. Согласно одной теории, по этому мосту души переходят в царство мёртвых. Согласно другой, именно здесь герои сдерживают угрожающие добру силы зла, представленные в образе различных змеев. В игре, впрочем же, можно слить две теории воедино и воплотить их, погибнув в битве со Змеем. На территории так называемого «мёртвого» мира проживают и другие такие широко известные сказочные персонажи, как Ядвига Крамольская (Баба Яга), а в живом мире можно найти Царевну лягушку, Серого волка и прочих героев, кои на деле столь знакомы простому обывателю. Ядвига Крамольская Хозяйка леса, повелительница зверей и птиц, охранительница границ царства Смерти. Сейчас речь пойдёт о самой известной представительнице сил зла славянской мифологии и фольклоре. В тридесятом царстве за огненной рекой Смородиной, в Глухомани Темноводья обитает прозванная в Аллодах Ядвигой Крамольской Баба Яга – неприглядная старуха, уподобляющаяся ведьме, колдунье. Задание на её убийство можно получить у Ивана Царевского в Слободке, страстно желающего смерти старухи, чьё проклятие лежит на возлюбленной нпс – Василисе. Впрочем, помимо роли Ядвиги в народных сказках, существует несколько отличных друг от друга взглядов на возникновение образа лесной колдуньи. Довольно увлекательной может показаться версия, согласно которой образ Бабы Яги возник благодаря языческим погребальным обрядам финно-угорских народов. Считалось, что души мертвецов способны мстить живым людям. Если человек еще при жизни обладал темной сверхъестественное силой, то после смерти его душа будет блуждать в поисках нового пристанища и, в случае, если не найдёт такового, то вполне вероятно, что он упустит возможность утянуть с собой в загробный мир и живого человека. Дабы успокоить мертвого духа, люди изготавливали женскую куклу, одевали её в шубу мехом наружу и замуровывали в погребальную избу без окон и дверей. Так неспокойная душа сможет вселиться в игрушку, которая, будучи неспособной боле вырваться наружу, более не будет беспокоить мир живых. Подобные избушки ставили далеко от поселений, глубоко в чаще леса, а саму конструкцию ставили на стволы подрубленных деревьев, после чего окуривали их можжевельником. Так, ноги у избы были не куриные, а именно курьи. Что, впрочем, позже забылось по истечению времени. Самая же распространённая теория такова: в древности умерших хоронили в домовинах (сродни современному украинскому «домовина» — гроб), расположенных над землёй на высоких пнях с выглядывающими из-под земли корнями, похожими на куриные ноги. Дома ставились таким образом, чтобы отверстие в них было обращено в противоположную от поселения сторону, к лесу. Так можно сделать вывод, Баба-яга — это умерший предок. Согласно другим сведениям, у части славянских племён Яга считалась жрицей, руководившей обрядом кремации мёртвых Баба-Яга внутри такой избы была одновременно живой и мёртвой: она лежала неподвижно и не видела вошедшего из мира живых (ибо живые не видят мёртвых, мёртвые не видят живых), пока не чуяла «русский дух», а всем известно, что как живым неприятен запах мёртвых, так и наоборот. Образ Бабы-Яги принадлежит сразу к двум мирам, и это видно по местоположению избы на карте Темноводья. С одной стороны, она находится за границей мира живых (напомню, что границей является Калинов мост), с другой стороны, избушка всё же расположена сравнительно недалеко от реки Смородины, что говорит об её относительной близости к действительному миру. Странная лягушка, Василиса Мудрова и Иван Царевский Широко использующийся в сказках образ Василисы Премудрой не избежал включения себя в сюжетную ветку АО и нашёл своё пристанище, как это ни удивительно, конечно же, в едва ли не самой или самой сказочной локации Сарнаута – Темноводье. Основными действующими лицами представленной в игре сказки являются: Иван Царевский, Василиса Мудрова, изначально представленная нам в качестве Странной лягушки, и Ядвига Крамольская. История начинается с квеста под названием «Горе-стрелок» и выдаётся герою Иваном в Слободке. Цель его достаточно проста – отыскать стрелу в Гнилых Топях. Там игрок уже сталкивается с Лягушкой, наречённой невестой Царевского, относит её к нему, а после отправляется на убийство Ядвиги Крамольской, дабы снять проклятие с Василисы. Говоря о Василисе, логично предположить, что фамилия – Мудрова – является трансформированной версией от «Премудрая». А именно Василиса Премудрая фигурирует в русской народной сказке «Царевна лягушка», что наталкивает на мысль, что за основу взят сюжет именно этого элемента народного фольклора. В сказке же дело обстоит примерно так: У царя было три сына (о двух прочих братьях есть упоминание в монологе Ивана Царевского при выдаче квеста «Горе-стрелок», там же есть и упоминание о самой традиции выбирать себе жён). Пошли они в чистое поле, пустили по стреле, но из младшенького снайпер был так себе (в контрстрайк, видать, не доиграл в свои годы), а потому всем достались невесты приличные, одному Ивану, как ему показалось, не повезло. Однако против воли отца не пойдёшь, пришлось царевичу жениться на лягушке. После царь два испытания для жён устроил, на роль лучшей рукодельницы и хозяюшки, а в конце концов, отметив, что лучше всех с заданиями справилась лягушка, устроил пир. Василиса явилась туда в своём истинном обличье, Иван же, сплоховав, нарушил своё обещание и в печи сжёг лягушачью шкурку, из-за чего потом ему ещё долго пришлось вызволять свою возлюбленную из лап зачаровавшего её Кощея Бессмертного и тут нужно сделать главный акцент. В сказке Баба Яга помогла царевичу, а заколдовал Василису Премудрую конкретно кощей, и именно его смерть и пришлось-то искать Ивану. В версии игры же вина проклятья висит на Ядвиге Крамольской, ну что ж... Фольклор он на то и фольклор, чтобы видоизменяться со временем, а данную отсылку можно считать разобранной. Золотая рыбка и призрак Рыбака Детская сказка о рыбаке и рыбке давно уже обрела статус едва ли не народного творчества, глубоко проникнув в русский литературный базис. Неудивительно, что творчество А. С. Пушкина нашло своё место во Вселенной Сарнаута. Впрочем, в игре его, конечно же, переиначили. АО-шная версия сказки имеет общее начало с Пушкинской. Далее идёт краткое описание действия с вставками цитат из квеста. Согласно словам призрака рыбака, он однажды закинул в море невод. Пришёл невод не пустой, с рыбкой непростой - золотой. Старик со старухой обрадовались! Одарила их рыбка новым корытом, новой избой. Жить бы да поживать. Но Евдокиюшка... Стала требовать всё больше и больше: терем в столице, свирепых и загорелых стражников-хадаганцев на парадное крыльцо... Тогда-то терпение рыбки и лопнуло, отняла у семейства всё. Остались они у разбитого корыта. Ум Евдокиюшки вконец помутился, прокляла своего верного старика, прокляла и... зарубила. Но только утверждает рыбак, будто не виновата старуха, словно злой дух завладел ею. Его нужно накормить, насытить, и он исчезнет. «Пена морская да ветер штормовой нашептали мне: недалеко от берега покоится на дне старинный корабль. А внутри - сундук золота. Пожалуйста, найди его и отнеси моей Евдокиюшке, сделай милость» Собственно, после выполнения задания дух из старухи изгоняется и она с ужасом осознаёт, что убила своего мужа и начинает плакаться о жестокой судьбинушке. Символично и наименование героини – Евдокия Огрызкова. Вероятно, фамилия, в данном случае, является говорящей, а следовательно, характеризует до отвращения жадный старушечий характер, никогда не приводящий ни к чему хорошему. Что довольно интересно. В действительной сказке всё закончилось ещё на этапе отбирания золотой рыбкой всего полученного за желания. АО же с творческим подходом видоизменило историю, поместив его в свою крайне красочную и композиционно сложную Вселенную, которую мы все вечно любим своей (тавтология) невзаимной любовью. Мокруха Помимо проработанных сюжетных веток, уже представляющих из себя отсылки к элементам народного творчества, в Аллодах Онлайн есть и лишь легко обозначенные отсылки, которые графически ещё не доработаны. Примером тому является Мокруха. В игре Мокруха представлена в виде простой лягушки-босса, с которой вам может выпасть немного синего одеяния при удачном стечении обстоятельств (если вы до неё доберётесь и она будет на месте, потому что в первую мою попытку добыть фотографию этого странного существа – я не обнаружила её не месте). Однако всё не так просто, как может показаться на первый взгляд. Что немаловажно, так это то, что Мокруха упоминается в поверьях Новгородчины и Вологодчины, а так как столица Лиги – Новгород, а Темноводье – приближенная к нему территория, следовательно, этот персонаж был добавлен сюда не случайно. Согласно мифологическим описаниям, Мокруха может быть похожа на кикимору и является духом, обычно появляющимся в домах ночью (это в игре, к моему большому сожалению, никак пока ещё не обыграно). Вообще в названии мокрухи подчеркивается ее связь с водой. Если верить поверьям, то она всегда оставляла мокрое пятно на месте, где сидела. В славянской же мифологии она имела облик женщины, пусть и не столь прекрасной, но уж явно не лягушки. Поэтому пока в игре мы можем наслаждаться только названием этого моба, ну, и знанием, что здесь она находится неспроста. Не даром и окружено её место обитания водой. Не хватает вот только избы и должного внешнего вида. Продолжение следует