Угрюмый Холст

User
  • Content Count

    15
  • Joined

  • Last visited

  • Days Won

    2

Recent Profile Visitors

348 profile views
  1. Угрюмый Холст

    Пасхалки Диких Земель. Часть 1

    Весь Сарнаут, как коробка конфет, под самый верх забит, заполнен и, даже можно сказать, переполнен пасхалками. Когда-то я писала о тех, что нашла в Темноводье. Но теперь моя коллекция открытий пополнилась ещё немного. Некоторыми из условных пасхалок мне хотелось бы с вами сегодня поделиться. За базу для открытий был взяты Дикие земли, в том числе прославленные Руины Ал-Риата, и здесь нашлось несколько интересных персонажей, о которых можно сказать чуть больше, чем говорит нам игра. Есть более очевидные моменты, а есть менее... В конце концов многие достаточно плотно знакомы с мифологией, особенно славянской, ведь сказки-то в детстве читали все. Поэтому некоторые существа могут уже не вызывать подлинного интереса. Так копнём же чуточку поглубже! Шуликун Обитая на Диких Землях, это чудаковатое существо привыкло к агрессии, хотя раньше само её и не проявляло. После Проказы всё покатилось к чёрту, и шуликуны стали злыми, они бросаются на прохожих и могут сильно покалечить. Но это же существо можно отыскать в русском, как это ни удивительно, фольклоре. Шуликун – это мелкий пакостник, демон, появляющийся на Святки. Любопытно, что эти существа и в самом деле чем-то похожи на человечков, только маленьких. Есть много теорий, кто же такие шуликуны изначально, как они появились и кем стали. Но в фольклоре чаще всего их связывают с водной стихией, а именно – с прорубью или болотом, откуда они вылазят на землю. В отличие от Аллодов, в литературе обычно упоминаются крючки как оружие этих демонов, а не рогатки. Лихо Не буди Лихо, пока тихо! Лихо – тоже дикоземельное порождение. Представлено в виде высокого бородатого старика. Очень худого и с длинными бедными волосами, наполовину одревеневшего. В руке у него посох, светящийся синим, а на голове - разросшиеся рога. То же имя носит мифологическое существо славян. Правда, обычно к нему добавляют прижившуюся характеристику, и получается Лихо Одноглазое. Это забавно обыграли Аллоды Онлайн, потому что моб может призывать злобоглазов. Данное существо считается живым воплощением недоли и горя, оно отводит человека от добрых и благородных поступков, часто доводя до полного разорения. Ещё оно сбивает лесных странников с пути (как видно, не только жизненного). Да и вообще встреча с ним – знак не добрый. Правда, что ведутся некие споры на тему половой принадлежности мифического персонажа. Всё же чаще всего это сухая старуха, хотя игра нам и предлагает мужской образ. Поминается Лихо в народных поговорках и сказках. Людожор Этот монстр не сильно ловок, быстр и хитёр. Поэтому, до нашествия, его мало кто серьёзно боялся. Больно уж они, людожоры, шумные – издалека слышно. А значит, избежать не так уж и сложно. Порывшись на просторах интернета, я обнаружила разные вариации названий таких чудищ: людорез, людоубийца, людогуб, людомор, людожор, людоед. Это существо режет, убивает, губит, морит или пожирает людей. Чаще всего таких, как он, называют людоедами. Это же просто одна из версий, суть остаётся той же. Людожор выше обычного человека, и у него явно проблемы с головой. Так что лучше лишний раз к нему всё же не приближаться, коли своя голова ещё нужна. Горгулья Наверное, ни у кого не возникает вопрос относительно сущности горгулий. Все знают о них по готическим соборам или хотя бы Героям Меча и Магии. Эти монстровидные существа, сотворённые из камня, имеют крылья навроде тех, что носит летучая мышь, а лица их искажены гримасой уродства и злости. Горгульи пришли к нам из средневековья, а прозваны так были за страшные звуки, которые издавали. Теперь они заселяют Руины Ал-Риата, мешая путникам собирать необходимые для сдачи квеста цветы, и нападают обычно группами, а не один на одного, что только усложняет дело. Огр Ну, тут уж совсем просто. Особых открытий нет, однако маленькую справочку составить вполне можно. Огры встречаются далеко не только в Диких Землях. Игрок точно знаком с этими злобными, высоченными, наполовину обнажёнными чудищами, которые весьма неторопливы и не особо изворотливы, однако бьют, надо признать, сильно. Редко нападают в одиночку, хотя и до ужаса жадные до добычи. Огров в игре часто путают с людоедами, а иногда даже и с троллями. И этому есть разумное объяснение: они и в самом деле очень похожи, практически идентичны, как минимум с людоедами. Огры пришли к нам из кельтской мифологии. Так называются безобразные злобные великаны-людоеды, отдающие в еде предпочтение маленьким детям. Не не думайте, что если вы уже не ребёнок, то они вас не тронут! Ещё как тронут! От похожих на них троллей их отличает зона обитания. Обычно они встречаются не в горах, как тролли, а в лесах, преимущественно – на болотах. Так, на Руинах Ал-Риата они находятся в лесной части недалеко от водоёма, чем-то напоминающем болотце. Они внушительного роста, а в качестве оружия используют дубины. Хотя и их уродливую физиономию тоже вполне можно считать своеобразным оружием. Ну кому приятно на них смотреть? Разве что добычу от убийства собирать. И то сомнительно. Лесная ведьма Горбатая старуха, злая и одинокая, забравшаяся подальше в чащу от людей. Игра советует обходить её стороной, чтобы не нарваться на неприятности. Внешне она, конечно, мало привлекательна, но очень интересна. Имеет сиреневатый оттенок кожи, довольно высокая, с огромными когтистыми руками и седыми волосами до самых пят. Одета она в тряпьё и носит на груди мешочки с ядовитыми травами, а на шее – ожерелье с красным камнем. В руке у неё всегда посох, украшенный черепами и зелёной горящей свечой. Лесные ведьмы встречаются и в славянских поверьях. Принято считать, что ведьмы – это ведающие женщины, олицетворяющие магию и колдовство, коими не владели обычные люди. А уходили они подальше в лес для того, чтобы никто им не мог мешать приобретать новые знания о природе. Видимо, так было и во Вселенной Сарнаута, покуда туда не пришла Проказа и не озлобила всё живое. Теперь к такой старухе, имеющей общие корни с известном всем без исключения бабой Ягой (которую все мы знаем как Ядвигу из Темноводья), лучше не приближаться, если, конечно, жить хочется. И детей к ней тоже лучше не подпускать. Мало ли что может произойти. А так вообще супер колоритный персонаж, которым можно откровенно любоваться... На этом пока всё. Возможно, увидимся в других номерах, если я найду ещё что-нибудь интересное и захочу этим с вами поделиться А если у кого-то есть свои интересные замечания, то буду только рада услышать их. Ведь нет ничего интереснее, чем исследование мира Аллодов Онлайн. Так давайте вместе расширим немножко наш кругозор и узнаем немного больше! Просмотреть полную запись
  2. Угрюмый Холст

    Пасхалки Диких Земель. Часть 1

    Весь Сарнаут, как коробка конфет, под самый верх забит, заполнен и, даже можно сказать, переполнен пасхалками. Когда-то я писала о тех, что нашла в Темноводье. Но теперь моя коллекция открытий пополнилась ещё немного. Некоторыми из условных пасхалок мне хотелось бы с вами сегодня поделиться. За базу для открытий был взяты Дикие земли, в том числе прославленные Руины Ал-Риата, и здесь нашлось несколько интересных персонажей, о которых можно сказать чуть больше, чем говорит нам игра. Есть более очевидные моменты, а есть менее... В конце концов многие достаточно плотно знакомы с мифологией, особенно славянской, ведь сказки-то в детстве читали все. Поэтому некоторые существа могут уже не вызывать подлинного интереса. Так копнём же чуточку поглубже! Шуликун Обитая на Диких Землях, это чудаковатое существо привыкло к агрессии, хотя раньше само её и не проявляло. После Проказы всё покатилось к чёрту, и шуликуны стали злыми, они бросаются на прохожих и могут сильно покалечить. Но это же существо можно отыскать в русском, как это ни удивительно, фольклоре. Шуликун – это мелкий пакостник, демон, появляющийся на Святки. Любопытно, что эти существа и в самом деле чем-то похожи на человечков, только маленьких. Есть много теорий, кто же такие шуликуны изначально, как они появились и кем стали. Но в фольклоре чаще всего их связывают с водной стихией, а именно – с прорубью или болотом, откуда они вылазят на землю. В отличие от Аллодов, в литературе обычно упоминаются крючки как оружие этих демонов, а не рогатки. Лихо Не буди Лихо, пока тихо! Лихо – тоже дикоземельное порождение. Представлено в виде высокого бородатого старика. Очень худого и с длинными бедными волосами, наполовину одревеневшего. В руке у него посох, светящийся синим, а на голове - разросшиеся рога. То же имя носит мифологическое существо славян. Правда, обычно к нему добавляют прижившуюся характеристику, и получается Лихо Одноглазое. Это забавно обыграли Аллоды Онлайн, потому что моб может призывать злобоглазов. Данное существо считается живым воплощением недоли и горя, оно отводит человека от добрых и благородных поступков, часто доводя до полного разорения. Ещё оно сбивает лесных странников с пути (как видно, не только жизненного). Да и вообще встреча с ним – знак не добрый. Правда, что ведутся некие споры на тему половой принадлежности мифического персонажа. Всё же чаще всего это сухая старуха, хотя игра нам и предлагает мужской образ. Поминается Лихо в народных поговорках и сказках. Людожор Этот монстр не сильно ловок, быстр и хитёр. Поэтому, до нашествия, его мало кто серьёзно боялся. Больно уж они, людожоры, шумные – издалека слышно. А значит, избежать не так уж и сложно. Порывшись на просторах интернета, я обнаружила разные вариации названий таких чудищ: людорез, людоубийца, людогуб, людомор, людожор, людоед. Это существо режет, убивает, губит, морит или пожирает людей. Чаще всего таких, как он, называют людоедами. Это же просто одна из версий, суть остаётся той же. Людожор выше обычного человека, и у него явно проблемы с головой. Так что лучше лишний раз к нему всё же не приближаться, коли своя голова ещё нужна. Горгулья Наверное, ни у кого не возникает вопрос относительно сущности горгулий. Все знают о них по готическим соборам или хотя бы Героям Меча и Магии. Эти монстровидные существа, сотворённые из камня, имеют крылья навроде тех, что носит летучая мышь, а лица их искажены гримасой уродства и злости. Горгульи пришли к нам из средневековья, а прозваны так были за страшные звуки, которые издавали. Теперь они заселяют Руины Ал-Риата, мешая путникам собирать необходимые для сдачи квеста цветы, и нападают обычно группами, а не один на одного, что только усложняет дело. Огр Ну, тут уж совсем просто. Особых открытий нет, однако маленькую справочку составить вполне можно. Огры встречаются далеко не только в Диких Землях. Игрок точно знаком с этими злобными, высоченными, наполовину обнажёнными чудищами, которые весьма неторопливы и не особо изворотливы, однако бьют, надо признать, сильно. Редко нападают в одиночку, хотя и до ужаса жадные до добычи. Огров в игре часто путают с людоедами, а иногда даже и с троллями. И этому есть разумное объяснение: они и в самом деле очень похожи, практически идентичны, как минимум с людоедами. Огры пришли к нам из кельтской мифологии. Так называются безобразные злобные великаны-людоеды, отдающие в еде предпочтение маленьким детям. Не не думайте, что если вы уже не ребёнок, то они вас не тронут! Ещё как тронут! От похожих на них троллей их отличает зона обитания. Обычно они встречаются не в горах, как тролли, а в лесах, преимущественно – на болотах. Так, на Руинах Ал-Риата они находятся в лесной части недалеко от водоёма, чем-то напоминающем болотце. Они внушительного роста, а в качестве оружия используют дубины. Хотя и их уродливую физиономию тоже вполне можно считать своеобразным оружием. Ну кому приятно на них смотреть? Разве что добычу от убийства собирать. И то сомнительно. Лесная ведьма Горбатая старуха, злая и одинокая, забравшаяся подальше в чащу от людей. Игра советует обходить её стороной, чтобы не нарваться на неприятности. Внешне она, конечно, мало привлекательна, но очень интересна. Имеет сиреневатый оттенок кожи, довольно высокая, с огромными когтистыми руками и седыми волосами до самых пят. Одета она в тряпьё и носит на груди мешочки с ядовитыми травами, а на шее – ожерелье с красным камнем. В руке у неё всегда посох, украшенный черепами и зелёной горящей свечой. Лесные ведьмы встречаются и в славянских поверьях. Принято считать, что ведьмы – это ведающие женщины, олицетворяющие магию и колдовство, коими не владели обычные люди. А уходили они подальше в лес для того, чтобы никто им не мог мешать приобретать новые знания о природе. Видимо, так было и во Вселенной Сарнаута, покуда туда не пришла Проказа и не озлобила всё живое. Теперь к такой старухе, имеющей общие корни с известном всем без исключения бабой Ягой (которую все мы знаем как Ядвигу из Темноводья), лучше не приближаться, если, конечно, жить хочется. И детей к ней тоже лучше не подпускать. Мало ли что может произойти. А так вообще супер колоритный персонаж, которым можно откровенно любоваться... На этом пока всё. Возможно, увидимся в других номерах, если я найду ещё что-нибудь интересное и захочу этим с вами поделиться А если у кого-то есть свои интересные замечания, то буду только рада услышать их. Ведь нет ничего интереснее, чем исследование мира Аллодов Онлайн. Так давайте вместе расширим немножко наш кругозор и узнаем немного больше!
  3. Незебград – поистине удивительный город. Он никогда не спит ночью, ровно как и лигийская столица – Новоград – но, в отличие от неё, он не уютен, как сельская провинция, а величественен и торжественен в любое время суток. Архитектура зданий, улиц, имперцы, их населяющие — от всего этого веет уверенностью не только в завтрашнем дне, но и в завтрашней вечности и вечной же славе Империи. «Империя никогда не падёт» – так обычно выступают и патриоты своего Отечества, и даже самые простые граждане. Впрочем. Кто из имперцев не патриот? Едва ли таких найдётся хотя бы с десяток. Именно на этой стальной уверенности всё было когда-то построено и держится здесь даже теперь, по сию пору. Вероятно, это и есть то, что называют шармом города, ведь он зачаровывает, охватывает создание и привлекает на свою сторону, не оставляя никому выбора на сопротивление. Вот почему мне кажется, что Незебград прекрасен в любое время года и в любую же погоду, хорошую или плохую. Для него нет ничего, что он не сделал бы торжественно-прекрасным. Суровое незебградское небо сгущало краски, будто бы акварельные, принимая оттенки тяжёлой стали; тучи казались слишком тяжёлые, в них скопилось так много то ли дождя, то ли снега, что они буквально провисали, почти цепляясь макушками за кроны деревьев. Холодало. Дул ветерок, шелестела высохшая листва, смерзшаяся крупными комьями, скрипели почерневшие деревья, покачивая своими острыми голыми ветками. Они размешивали гущу небес. Вечерело. Худенькая девушка в лёгкой куртке из грубой рабочей ткани, которая досталась ей ещё от отца, умершего много лет назад, сидела на холодной бетонной лавочке у парадной дома на окраине имперской столицы, дрожа от окутывающего всё тело холода и обхватив себя руками за плечи, дабы хоть как-то согреться, чего-то ожидая. Она сама плохо понимала, чего, хотя и имела смутное представление своих намерений. Просто сидела и ждала чего-то, и даже не было понятно, чего именно. В конце концов она вновь решила попробовать посетить библиотеку, где работала и когда-то случайно повстречала писателя, но пойти туда ей хотелось не в качестве сотрудницы, да и сегодня у неё был выходной, а в роли посетительницы. О какой-либо надежде или логической последовательности действий не могло идти и речи, впрочем, с практически нулевой вероятностью юная особа всё равно решила испытать Судьбу, кто знает, быть может, она и в этот раз будет к ней благосклонна и сможет помочь. Ведь по сути сам сарнаутец ничего не может сделать, даже добро, для этого ему тоже нужна поддержка и своеобразное разрешение; иначе же, как не пытайся – все старания пойдут прахом. Вероятно, в наших поступках периодически, а иногда и очень часто, не хватает рассудительности, однако, это нас зачастую и выручает. Сами не зная как, мы творим невероятные дела, успевая только удивляться собственным свершениям. И вот, полностью положившись в этот раз на Судьбу и Удачу, подруг близких, но столь разных и непохожих друг на друга не по сути, но по принципам, молодая искательница счастья хотела уже было подняться с лавки и выдвинуться в желаемом направлении, но тут же на кое-что обратила внимание, что заставило её быстро вернуться в реальность, из которой она на какое-то время выпала. В распахнутой старенькой телогрейке едва ли могло быть тепло, но орк, шедший по направлению к парадной и вида не подавал на хоть малейшее ощущение холода. Быть может, он так ушёл в свои мысли, что уже давно перестал ощущать и видеть окружающую его среду. Тяжёлый взгляд уныло смотрел на небо, словно размешивал его чайной ложечкой, растягивая облака в продолговатые серые, завивающиеся на концах, перья. — Ты зачем пришла? — удивился товарищ, приметив замерзающую хадаганку. — Куда? — не поняла она. — Твой дом расположен не здесь, если ты забыла, — хмыкнул орк. — Да? — хадаганка в удивлении вскинула брови и закрутила по сторонам головой, а затем, потупив взгляд, выдавила из себя виноватое. — Действительно... Я как-то не заметила... — И как ты умудряешься только, а? — лишь развёл руками имперец. — Не знаю... — Не зайдёшь? — ненавязчиво поинтересовался орк, кивая головой на тяжёлую металлическую входную дверь. — Я смотался на Айрин тут недавно, прикупил пыльцы фей. Говорят, что с ней отличный чай получается, айринцы вместо сахара его добавляют. Круче мёда светолесских пчёл и не так дорого, как ал-риатский. — Да нет, я, пожалуй, пойду... — виновато пробормотала хадаганка, теребя пальцами выбившуюся из-за уха рыжую прядь, завитую на конце. — У меня дела есть, я просто задумалась что-то... — Вот и пришла? — с сочувственной улыбкой угадал орк. — Вот и пришла, — согласилась она. — Ну ладно тогда, — грустно усмехнулся товарищ. — Надеюсь, вскоре увидимся с тобой. Приходи, с товарищами сходим, потусуемся в Оке. Хоть встретишься с ними, а то поди уже и лица все позабывала. Видишь одну только канийскую физиономию. — Он не каниец, — запротестовала рыжая, и алая краска резко ударила ей в лицо, прелестно припудрив даже маленькие, слегка оттопыренные, ушки. Что ни говори, а принадлежность к Лиге здесь всё-таки из веков в века порицалась и осуждалась не только на уровне общества, но и государства в частности. — Да-да, конечно. Он настолько же не лигиец в душе, насколько я эльф из благородного семейства ди Дазире, — рассмеялся имперец и не спеша двинулся к входной двери, обернувшись уже только на пороге и проговорив. — Беги давай по своим делам, рыжая чудачка. Только в неприятности со стражниками астральных портов больше не вмешивайся. — Обязательно... — неохотно пробурчала в ответ хадаганка и направилась в обратную от дома сторону. Путь к библиотеке лежал через промзону. Это было далеко не самым приятным маршрутом, к сожалению, но самым коротким. Пожалуй, самой неприятной его частью являлось обилие воронов и крыс. Приятно знать, что лигийские шпионы предпочитали для диверсий выбирать другие закоулки, и хоть здесь их не нужно было опасаться. Однако обилие голодных незебградских паразитов удручало и немного пугало. Кто знает, на что способно одичалое создание? А если их будет стая? Вот почему хадаганка двигалась практически бегом, лишь бы поскорее покончить с неприятными кварталами, которые, надо сказать, были ровно так же, как и всё в столице Империи, удивительно большого масштаба. Словно в каждом из районов могло поместиться по целому Суслангеру, при этом с амброзиевыми змеями, скорпионами и всеми прилагающимися дружелюбными прелестями. *** В библиотеке она, конечно же, никого не встретила, хоть и провела там добрых три часа, правда, не без определённой доли удовольствия. В конце концов, книги были вечными спутниками её жизни, а потому их компания если не радовала и воодушевляла в таких удручающих ситуациях, то хотя бы успокаивала. Теперь молодая имперка просто сидела в читательском зале, раскрыв наугад последний выпуск «Дневников сарнаутца». Она даже не вчитывалась в слова, впрочем, в этом и не было необходимости, ведь она читала все части дневников в тот самый день, как только они оказывались в библиотеке. А так как библиотека, где она сейчас находилась и вообще работала, была крупнейшей в Империи и носила имя Яскера, то здесь все новые книги появлялись быстрее, чем где бы то ни было. Хадаганка обхватила голову ладонями и просто смотрела пустым взглядом на страницу, пестрящую крупным маслянистым чёрным шрифтом с красными заглавными буквами в начале каждого из абзацев. В голове её метались в разные стороны, постоянно сталкиваясь друг с другом, разные мысли – одна другой хуже. Что ей теперь делать? А имеет ли она вообще хоть какое-то право что бы то ни было делать? Что даёт ей полученная травма? Знание о причине травмы писателя? Но какое отношение это имеет к его романам? А к ней? Неужели именно влияние такой особы, какой была невеста этого сарнаутца, сделала его книги такими... Безжизненными? Та хадаганка сказала, что невеста имела странную способность собирать в себе несочетаемые черты. Возможно, именно это никак не позволяло писателю обрести столь необходимый его тонкой душевной натуре покой. Судя по всему, именно эта невеста стала причиной явно патриотских оттенков в сюжетах романов хадаганца. Он пытался ей соответствовать, хотел ей угодить, и, вероятно, просто надеялся понять её, но так и не понял... Невозможно писать о том, чего ты не знаешь и чего не чувствуешь так, чтобы позволить другим сарнаутцам ощутить это удивительное чувство искренности мотива. Так и он столько времени метался между двух огней, выбирая между тем, что нравится его сердцу, и тем, чего от него ожидала возлюбленная. А потом ещё эта ужасная травма... Нет, это было слишком сурово, слишком жестоко. Это было бесчеловечно. Она не человек. Это точно. А настоящий зверь, раз решила так поступить и с ребёнком, и с женихом, чтобы воспитать последнего... Какое-то сумасшествие... — Я ничего не понимаю... — тихо простонала хадаганка, захлопывая книжку и откладывая в сторону, а потом плюхаясь на предварительно вытянутые вперёд руки. — Объясните мне кто-нибудь... Она осознавала, что вмешиваться в судьбу сарнаутца, которого она едва знает, неправильно. Нельзя насильно заставить кого-то принять твою помощь. Любые насильственные методы ужасны. Их нельзя допускать ни в коем случае к исполнению. И даже если тебе очень хочется кому-то оказать помощь, поддержку или проявить сострадание, нужно сначала понять, нуждается ли он в этом. Но что делать, если помочь так сильно хочется, а ты не имеешь никакой возможности даже просто спросить, может ли она быть полезной... Тогда остаётся только либо забыть то, что тревожит, переключив свой мозг на другие насущные проблемы, либо идти напролом, забив имперский болт на всякую логику. Будто она кому-то нужна? И вправду... Зачем думать о чём-то, если голос разума всегда твердит зазубренные истины. Не лучше ли попытаться сердцем открыть для себя подлинную, свою правду? __________ В Сарнауте слишком много конфликтов. И все они имеют разный масштаб, но общие пути разрешения. И как существует многовековой спор между Империей и Лигой, так и существует в сердце каждого сарнаутца разлад между сердцем и разумом. Просмотреть полную запись
  4. Незебград – поистине удивительный город. Он никогда не спит ночью, ровно как и лигийская столица – Новоград – но, в отличие от неё, он не уютен, как сельская провинция, а величественен и торжественен в любое время суток. Архитектура зданий, улиц, имперцы, их населяющие — от всего этого веет уверенностью не только в завтрашнем дне, но и в завтрашней вечности и вечной же славе Империи. «Империя никогда не падёт» – так обычно выступают и патриоты своего Отечества, и даже самые простые граждане. Впрочем. Кто из имперцев не патриот? Едва ли таких найдётся хотя бы с десяток. Именно на этой стальной уверенности всё было когда-то построено и держится здесь даже теперь, по сию пору. Вероятно, это и есть то, что называют шармом города, ведь он зачаровывает, охватывает создание и привлекает на свою сторону, не оставляя никому выбора на сопротивление. Вот почему мне кажется, что Незебград прекрасен в любое время года и в любую же погоду, хорошую или плохую. Для него нет ничего, что он не сделал бы торжественно-прекрасным. Суровое незебградское небо сгущало краски, будто бы акварельные, принимая оттенки тяжёлой стали; тучи казались слишком тяжёлые, в них скопилось так много то ли дождя, то ли снега, что они буквально провисали, почти цепляясь макушками за кроны деревьев. Холодало. Дул ветерок, шелестела высохшая листва, смерзшаяся крупными комьями, скрипели почерневшие деревья, покачивая своими острыми голыми ветками. Они размешивали гущу небес. Вечерело. Худенькая девушка в лёгкой куртке из грубой рабочей ткани, которая досталась ей ещё от отца, умершего много лет назад, сидела на холодной бетонной лавочке у парадной дома на окраине имперской столицы, дрожа от окутывающего всё тело холода и обхватив себя руками за плечи, дабы хоть как-то согреться, чего-то ожидая. Она сама плохо понимала, чего, хотя и имела смутное представление своих намерений. Просто сидела и ждала чего-то, и даже не было понятно, чего именно. В конце концов она вновь решила попробовать посетить библиотеку, где работала и когда-то случайно повстречала писателя, но пойти туда ей хотелось не в качестве сотрудницы, да и сегодня у неё был выходной, а в роли посетительницы. О какой-либо надежде или логической последовательности действий не могло идти и речи, впрочем, с практически нулевой вероятностью юная особа всё равно решила испытать Судьбу, кто знает, быть может, она и в этот раз будет к ней благосклонна и сможет помочь. Ведь по сути сам сарнаутец ничего не может сделать, даже добро, для этого ему тоже нужна поддержка и своеобразное разрешение; иначе же, как не пытайся – все старания пойдут прахом. Вероятно, в наших поступках периодически, а иногда и очень часто, не хватает рассудительности, однако, это нас зачастую и выручает. Сами не зная как, мы творим невероятные дела, успевая только удивляться собственным свершениям. И вот, полностью положившись в этот раз на Судьбу и Удачу, подруг близких, но столь разных и непохожих друг на друга не по сути, но по принципам, молодая искательница счастья хотела уже было подняться с лавки и выдвинуться в желаемом направлении, но тут же на кое-что обратила внимание, что заставило её быстро вернуться в реальность, из которой она на какое-то время выпала. В распахнутой старенькой телогрейке едва ли могло быть тепло, но орк, шедший по направлению к парадной и вида не подавал на хоть малейшее ощущение холода. Быть может, он так ушёл в свои мысли, что уже давно перестал ощущать и видеть окружающую его среду. Тяжёлый взгляд уныло смотрел на небо, словно размешивал его чайной ложечкой, растягивая облака в продолговатые серые, завивающиеся на концах, перья. — Ты зачем пришла? — удивился товарищ, приметив замерзающую хадаганку. — Куда? — не поняла она. — Твой дом расположен не здесь, если ты забыла, — хмыкнул орк. — Да? — хадаганка в удивлении вскинула брови и закрутила по сторонам головой, а затем, потупив взгляд, выдавила из себя виноватое. — Действительно... Я как-то не заметила... — И как ты умудряешься только, а? — лишь развёл руками имперец. — Не знаю... — Не зайдёшь? — ненавязчиво поинтересовался орк, кивая головой на тяжёлую металлическую входную дверь. — Я смотался на Айрин тут недавно, прикупил пыльцы фей. Говорят, что с ней отличный чай получается, айринцы вместо сахара его добавляют. Круче мёда светолесских пчёл и не так дорого, как ал-риатский. — Да нет, я, пожалуй, пойду... — виновато пробормотала хадаганка, теребя пальцами выбившуюся из-за уха рыжую прядь, завитую на конце. — У меня дела есть, я просто задумалась что-то... — Вот и пришла? — с сочувственной улыбкой угадал орк. — Вот и пришла, — согласилась она. — Ну ладно тогда, — грустно усмехнулся товарищ. — Надеюсь, вскоре увидимся с тобой. Приходи, с товарищами сходим, потусуемся в Оке. Хоть встретишься с ними, а то поди уже и лица все позабывала. Видишь одну только канийскую физиономию. — Он не каниец, — запротестовала рыжая, и алая краска резко ударила ей в лицо, прелестно припудрив даже маленькие, слегка оттопыренные, ушки. Что ни говори, а принадлежность к Лиге здесь всё-таки из веков в века порицалась и осуждалась не только на уровне общества, но и государства в частности. — Да-да, конечно. Он настолько же не лигиец в душе, насколько я эльф из благородного семейства ди Дазире, — рассмеялся имперец и не спеша двинулся к входной двери, обернувшись уже только на пороге и проговорив. — Беги давай по своим делам, рыжая чудачка. Только в неприятности со стражниками астральных портов больше не вмешивайся. — Обязательно... — неохотно пробурчала в ответ хадаганка и направилась в обратную от дома сторону. Путь к библиотеке лежал через промзону. Это было далеко не самым приятным маршрутом, к сожалению, но самым коротким. Пожалуй, самой неприятной его частью являлось обилие воронов и крыс. Приятно знать, что лигийские шпионы предпочитали для диверсий выбирать другие закоулки, и хоть здесь их не нужно было опасаться. Однако обилие голодных незебградских паразитов удручало и немного пугало. Кто знает, на что способно одичалое создание? А если их будет стая? Вот почему хадаганка двигалась практически бегом, лишь бы поскорее покончить с неприятными кварталами, которые, надо сказать, были ровно так же, как и всё в столице Империи, удивительно большого масштаба. Словно в каждом из районов могло поместиться по целому Суслангеру, при этом с амброзиевыми змеями, скорпионами и всеми прилагающимися дружелюбными прелестями. *** В библиотеке она, конечно же, никого не встретила, хоть и провела там добрых три часа, правда, не без определённой доли удовольствия. В конце концов, книги были вечными спутниками её жизни, а потому их компания если не радовала и воодушевляла в таких удручающих ситуациях, то хотя бы успокаивала. Теперь молодая имперка просто сидела в читательском зале, раскрыв наугад последний выпуск «Дневников сарнаутца». Она даже не вчитывалась в слова, впрочем, в этом и не было необходимости, ведь она читала все части дневников в тот самый день, как только они оказывались в библиотеке. А так как библиотека, где она сейчас находилась и вообще работала, была крупнейшей в Империи и носила имя Яскера, то здесь все новые книги появлялись быстрее, чем где бы то ни было. Хадаганка обхватила голову ладонями и просто смотрела пустым взглядом на страницу, пестрящую крупным маслянистым чёрным шрифтом с красными заглавными буквами в начале каждого из абзацев. В голове её метались в разные стороны, постоянно сталкиваясь друг с другом, разные мысли – одна другой хуже. Что ей теперь делать? А имеет ли она вообще хоть какое-то право что бы то ни было делать? Что даёт ей полученная травма? Знание о причине травмы писателя? Но какое отношение это имеет к его романам? А к ней? Неужели именно влияние такой особы, какой была невеста этого сарнаутца, сделала его книги такими... Безжизненными? Та хадаганка сказала, что невеста имела странную способность собирать в себе несочетаемые черты. Возможно, именно это никак не позволяло писателю обрести столь необходимый его тонкой душевной натуре покой. Судя по всему, именно эта невеста стала причиной явно патриотских оттенков в сюжетах романов хадаганца. Он пытался ей соответствовать, хотел ей угодить, и, вероятно, просто надеялся понять её, но так и не понял... Невозможно писать о том, чего ты не знаешь и чего не чувствуешь так, чтобы позволить другим сарнаутцам ощутить это удивительное чувство искренности мотива. Так и он столько времени метался между двух огней, выбирая между тем, что нравится его сердцу, и тем, чего от него ожидала возлюбленная. А потом ещё эта ужасная травма... Нет, это было слишком сурово, слишком жестоко. Это было бесчеловечно. Она не человек. Это точно. А настоящий зверь, раз решила так поступить и с ребёнком, и с женихом, чтобы воспитать последнего... Какое-то сумасшествие... — Я ничего не понимаю... — тихо простонала хадаганка, захлопывая книжку и откладывая в сторону, а потом плюхаясь на предварительно вытянутые вперёд руки. — Объясните мне кто-нибудь... Она осознавала, что вмешиваться в судьбу сарнаутца, которого она едва знает, неправильно. Нельзя насильно заставить кого-то принять твою помощь. Любые насильственные методы ужасны. Их нельзя допускать ни в коем случае к исполнению. И даже если тебе очень хочется кому-то оказать помощь, поддержку или проявить сострадание, нужно сначала понять, нуждается ли он в этом. Но что делать, если помочь так сильно хочется, а ты не имеешь никакой возможности даже просто спросить, может ли она быть полезной... Тогда остаётся только либо забыть то, что тревожит, переключив свой мозг на другие насущные проблемы, либо идти напролом, забив имперский болт на всякую логику. Будто она кому-то нужна? И вправду... Зачем думать о чём-то, если голос разума всегда твердит зазубренные истины. Не лучше ли попытаться сердцем открыть для себя подлинную, свою правду? __________ В Сарнауте слишком много конфликтов. И все они имеют разный масштаб, но общие пути разрешения. И как существует многовековой спор между Империей и Лигой, так и существует в сердце каждого сарнаутца разлад между сердцем и разумом.
  5. Чем больше стремишься добраться до самой сути вещей, тем меньше замечаешь деталей, важных для понимания. Возможно, в поисках истины важнее всего попытаться притвориться, будто это она ищет тебя. В эмоциях безумствуя, слишком поздно понимаешь, как высока цена. Это викторина с Судьбой, где ты всегда в проигрыше. *** Он ещё раз куда-то исчезал. На этот раз хадаганка уже не смогла уснуть, а потому внимательно следила за тем, как движутся минутная и часовая стрелки на часах. Один круг, второй, третий... Она не знала, сколько ей придётся ждать и даже не надеялась узнать, но сон всё равно не накатывал. Когда часовая стрелка описала четвёртый круг и уже плавно начала пятый, в дверь настойчиво позвонили. Гостья квартиры тут же подскочила на месте и быстро засеменила по коридору, стремясь открыть дверь как можно быстрее. Половицы скрипели под одолженными ей убитыми домашними тапочками с мятыми задниками и покоцанными помпонами. С широко распахнутыми глазами, она рваным, немного неуклюжим движением повернула замок и с энтузиазмом распахнула дверь, впуская в квартиру приятную уличную прохладу, которая поселилась этой зимой на лестничной клетке. Сначала хадаганка не поверила даже самой себе, но, спустя несколько секунд, пришла в себя и вопросительно вскинула брови, не без любопытства разглядывая стоящую на пороге рядом с её другом девушку средних лет с короткими угольными волосами и крупными глазами оттенка горького шоколада. Она слабо улыбнулась, после чего её лицо вновь приняло сосредоточенно-серьёзное выражение, и уверенно шагнула в квартирку. У хозяина жилища взгляд немного тревожно метнулся в сторону кухни, где на столе оставались ещё сладости. Гостья уловила это и быстро, но не менее изящно, с характерным звуком расстегивающейся молнии скидывая с себя чёрные сапоги по колено, скользнула внутрь квартиры. Абсолютно не понимающая происходящего в квартире, молодая хадаганка растерянно двинулась вслед за незваной посетительницей. В холодном белом свете, льющемся из окна, она выглядела довольно бледной, но слабый равномерный загар всё равно проступал на её коже. Чёрные волосы, глаза, ресницы и брови были будто бы написаны углём. Да и сама по себе гостья скорее напоминала сошедшее с полотен произведение, нежели живого человека, не хватало ей только знамени с имперский звездой и красного галстука. Приметив самый удобный из стульев, стоящих у стола, черновласая хадаганка на мгновение остановилась, осмотрелась, после чего сделала ещё несколько уверенных шагов и таким образом очутилась у самого окна. — Всё, что вы сказали, правда? — тёмные глаза метнулись к юной имперке, а вздернутый носик буквально с вызовом задрался ещё выше. — А что именно мы сказали..? — неуверенно пробормотала уже сидящая к тому времени на диване, нервно перебирая пальцами измятый край одежды. Ответом послужило лишь разочарованное прицокивание языком. — Нет, то что я сказал, это, конечно же, ложь, — сочувственно развёл руками орк. — Вы понимаете, как поступаете? — немного резко, в сравнении с её ранней интонацией, спросила гостья. — Конечно, понимаем, — кивнул головой товарищ. — Но вы ведь никуда не собираетесь убегать, да и мы ничего противозаконного не делаем. Вы пришли сюда сами и, пусть даже условно, по своему желанию. — И вы считаете, что я приехала в такую даль только ради того, чтобы чем-то вам помочь? Раз это не касается ни меня, ни близких мне людей, то... Впрочем, — хадаганка бросила задумчивый взгляд на собеседницу, после чего перевела взгляд на застрявшего в дверях с выражением полного недоумения на лице. — Хорошо, раз уж эта гниль земли Имперской ещё не находится при смерти и не желает сказать мне что-то, — она скривила лицо — жизненно важное, то я расскажу вам то, чего вы хотите знать. Давайте. Спрашивайте. Только побыстрее, мне нужно спешить на собрание рабочих. Сегодня же праздник инженера. Вся Империя празднует. — Это касается одной хадаганки, которую Вы... Возможно знаете... Вот фотография. — А на каких основаниях вы интересуетесь ей, я могу узнать? — полюбопытствовала черноволосая, беря в руки фотографию. — Нет, это личное, — отрезал орк. — Но я Вас уверяю, что в наших планах нет ничего, что могло бы повлиять на устройство Империи. — Ещё бы оно в вас было... Вы посмотрите на... А впрочем, неважно. Я поняла вас. Так спрашивайте. Что именно вас интересует? — чёрные глаза недобро прищурились, она поджала губы и нахмурила брови. —Дело в том, что есть сарнаутец, которому эта... она очень дорога... — со стороны слушавшей раздался презрительный смешок, но она не стала прерывать рассказ и кивком головы попросила продолжать историю. — Он страдает из-за того, что никак не может связаться с ней, я так думаю... Знаю, это вообще меня не касается и я, казалось бы, тут лишняя, но его мучают кошмары. Уверена, ему очень больно. Мне неизвестно, что между ними произошло, и вы в полном праве мне не доверять, но я прошу вас, умоляю, помогите ему! Он же просто тает на глазах, в нём затухает жизнь! — Да вам в театр надо идти с такими актёрскими задатками, — закатила глаза хадаганка, презрительно фыркнув. — Знаю я этого вашего сарнаутца, — последнее слово она произнесла по слогам с нескрываемой долей отвращения. — Он разрушил её семью, из-за чего после поссорились и мы. Хотя мы никогда особо и не ладили между собой... Но всё же хоть какое-то понимание было. Он настолько же гнилой, как и сама эта... рыжая. Ничего не могу с собой поделать, не люблю рыжих, — она бросила быстрый взгляд на молодую хадаганку и добавила без всякого чувства вины. — Извините. — Да ничего... Черновласая передёрнула плечами, ощутив на себе прикосновения ледяных рук Холода, и сделала несколько шагов по комнате, после чего устремила свой задумчивый взгляд в окно, где по небу плыли серые грустные облака, нависшие в эти смутные дни не только над Незебградом, но и над всей Империей. Она глубоко вздохнула и, с минуту помолчав, не спеша заговорила; её голос звучал депрессивно звонко и лишь временами дрожал, срываясь, глотая буквы в накатывающем неудержимом потоке эмоций. — Она не была самым близким мне человеком в Сарнауте. Да и вообще, по правде сказать, я бы предпочла с ней не знаться. Только вот наши семьи были слишком тесно связаны, — хадаганка говорила неохотно, но чётко, чтобы повторять второй и третий раз не пришлось. — Наши отцы, оба, работали в администрации Незебграда, а потому и нам приходилось часто встречаться. Да и учились мы, в конце концов, вместе. И всё шло гладко, мирно... У неё был хороший жених, с которым они вскоре планировали создать семью, зарегистрировав брак, хорошая работа, в которой она души, ну, или того, что она называла душой, не чаяла, но однажды... Однажды с ней случилась катастрофа. Я бы назвала это умопомешательством, но, увы, оно произошло намного раньше, чем мне стало об этом известно. Она сошлась с этим отщепенцем. И не то что бы это казалось чем-то из ряда вон выходящим. Она всегда творила, что ей взбредало в голову. Не знаю, как и почему. Она была достаточно противоречивой особой, то мягкой и покладистой, то какой-то дикой и, что самое неприятное, лицемерной. Думаю, она сама себя плохо понимала. Глупая. Вот и всё тут. Так вот... В тот день я сбежала с работы, не обратив внимания ни на предостережение руководства, ни на жалостливые взгляды коллег. Да, я, может быть, далеко не самый лучший человек, но когда меня напрямую просят о помощи в сложной ситуации, не могу же я отказать. А она попала в больницу в тяжёлом состоянии. Она нуждалась не то что бы во мне, в моей помощи, а просто в ком-то, и тут так удачно можно было использовать меня. Конечно же, при таких обстоятельствах я не могла ей отказать. Пусть даже она мне и неприятна. Залетев в её палату и растолкав по пути медицинских сестёр в белых халатах, на чьих рукава были вышиты крупные красные кресты с имперской звездой в центре, и с каменными лицами, я увидела её. Эту странную, бесноватую девчонку, которая всегда пыталась казаться строже, чем она есть, и была до ужаса капризная. Трудно описать, как она выглядела. Это было зрелище далеко не из приятных. Как минимум, я бы, честно, предпочла этого не видеть. Дико бледная кожа оттенка абсента, растрёпанные волосы и покрасневшие от слёз глаза. Я пошатнулась и чуть не упала на колени. Психика тогда у меня была ещё слабенькой, а нервы не такими закалёнными, как бы там ни казалось со стороны. За что страдает практически ребёнок? Почему? Мне было непонятно. Слёзы душили, стягивали горло смертельной петлёй, и я уже совсем не разбирала, что творю. Тогда мне внезапно бросился в глаза мужской силуэт, отшатнувшийся от больничной койки. Он показался мне смутно знакомым, но это был явно не её жених, того я, к сожалению, видела в лицо и не один раз. Уж слишком эта ненормальная любила похвастаться успехом в своей жизни, в том числе и удачной партией. Тогда она слабо улыбнулась мне и едва слышно пролепетала что-то слабым и изможденным голосом. Когда же я дождалась полноценного внимания с её стороны, то была, можно сказать, шокирована услышанным. То, что поведала мне она, казалось ещё более нелепым, чем все прошлые из её выходок. Мне захотелось пойти и принять душ, чтобы хоть как-то смыть с себя это противное, гладкое и липкое ощущение, сковавшее лёгкие. Она должна была родить ребёнка, но в последний момент решила, что должна от него избавиться. При этом, сделать она это решила... Какое сумасшествие... Показушно... Чтобы он видел и понял, ведь это была и его ответственность. «Но он не сумел доказать, что достоин» – так тогда она мне сказала. ________________ — Твоя душа сгнила уже давно, я лишь только сейчас это полноценно поняла, и, боюсь, ей уже никогда вновь не зацвести пышным цветом. Нельзя любить могильные цветы. Ты именно такой цветок.
  6. Чем больше стремишься добраться до самой сути вещей, тем меньше замечаешь деталей, важных для понимания. Возможно, в поисках истины важнее всего попытаться притвориться, будто это она ищет тебя. В эмоциях безумствуя, слишком поздно понимаешь, как высока цена. Это викторина с Судьбой, где ты всегда в проигрыше. *** Он ещё раз куда-то исчезал. На этот раз хадаганка уже не смогла уснуть, а потому внимательно следила за тем, как движутся минутная и часовая стрелки на часах. Один круг, второй, третий... Она не знала, сколько ей придётся ждать и даже не надеялась узнать, но сон всё равно не накатывал. Когда часовая стрелка описала четвёртый круг и уже плавно начала пятый, в дверь настойчиво позвонили. Гостья квартиры тут же подскочила на месте и быстро засеменила по коридору, стремясь открыть дверь как можно быстрее. Половицы скрипели под одолженными ей убитыми домашними тапочками с мятыми задниками и покоцанными помпонами. С широко распахнутыми глазами, она рваным, немного неуклюжим движением повернула замок и с энтузиазмом распахнула дверь, впуская в квартиру приятную уличную прохладу, которая поселилась этой зимой на лестничной клетке. Сначала хадаганка не поверила даже самой себе, но, спустя несколько секунд, пришла в себя и вопросительно вскинула брови, не без любопытства разглядывая стоящую на пороге рядом с её другом девушку средних лет с короткими угольными волосами и крупными глазами оттенка горького шоколада. Она слабо улыбнулась, после чего её лицо вновь приняло сосредоточенно-серьёзное выражение, и уверенно шагнула в квартирку. У хозяина жилища взгляд немного тревожно метнулся в сторону кухни, где на столе оставались ещё сладости. Гостья уловила это и быстро, но не менее изящно, с характерным звуком расстегивающейся молнии скидывая с себя чёрные сапоги по колено, скользнула внутрь квартиры. Абсолютно не понимающая происходящего в квартире, молодая хадаганка растерянно двинулась вслед за незваной посетительницей. В холодном белом свете, льющемся из окна, она выглядела довольно бледной, но слабый равномерный загар всё равно проступал на её коже. Чёрные волосы, глаза, ресницы и брови были будто бы написаны углём. Да и сама по себе гостья скорее напоминала сошедшее с полотен произведение, нежели живого человека, не хватало ей только знамени с имперский звездой и красного галстука. Приметив самый удобный из стульев, стоящих у стола, черновласая хадаганка на мгновение остановилась, осмотрелась, после чего сделала ещё несколько уверенных шагов и таким образом очутилась у самого окна. — Всё, что вы сказали, правда? — тёмные глаза метнулись к юной имперке, а вздернутый носик буквально с вызовом задрался ещё выше. — А что именно мы сказали..? — неуверенно пробормотала уже сидящая к тому времени на диване, нервно перебирая пальцами измятый край одежды. Ответом послужило лишь разочарованное прицокивание языком. — Нет, то что я сказал, это, конечно же, ложь, — сочувственно развёл руками орк. — Вы понимаете, как поступаете? — немного резко, в сравнении с её ранней интонацией, спросила гостья. — Конечно, понимаем, — кивнул головой товарищ. — Но вы ведь никуда не собираетесь убегать, да и мы ничего противозаконного не делаем. Вы пришли сюда сами и, пусть даже условно, по своему желанию. — И вы считаете, что я приехала в такую даль только ради того, чтобы чем-то вам помочь? Раз это не касается ни меня, ни близких мне людей, то... Впрочем, — хадаганка бросила задумчивый взгляд на собеседницу, после чего перевела взгляд на застрявшего в дверях с выражением полного недоумения на лице. — Хорошо, раз уж эта гниль земли Имперской ещё не находится при смерти и не желает сказать мне что-то, — она скривила лицо — жизненно важное, то я расскажу вам то, чего вы хотите знать. Давайте. Спрашивайте. Только побыстрее, мне нужно спешить на собрание рабочих. Сегодня же праздник инженера. Вся Империя празднует. — Это касается одной хадаганки, которую Вы... Возможно знаете... Вот фотография. — А на каких основаниях вы интересуетесь ей, я могу узнать? — полюбопытствовала черноволосая, беря в руки фотографию. — Нет, это личное, — отрезал орк. — Но я Вас уверяю, что в наших планах нет ничего, что могло бы повлиять на устройство Империи. — Ещё бы оно в вас было... Вы посмотрите на... А впрочем, неважно. Я поняла вас. Так спрашивайте. Что именно вас интересует? — чёрные глаза недобро прищурились, она поджала губы и нахмурила брови. —Дело в том, что есть сарнаутец, которому эта... она очень дорога... — со стороны слушавшей раздался презрительный смешок, но она не стала прерывать рассказ и кивком головы попросила продолжать историю. — Он страдает из-за того, что никак не может связаться с ней, я так думаю... Знаю, это вообще меня не касается и я, казалось бы, тут лишняя, но его мучают кошмары. Уверена, ему очень больно. Мне неизвестно, что между ними произошло, и вы в полном праве мне не доверять, но я прошу вас, умоляю, помогите ему! Он же просто тает на глазах, в нём затухает жизнь! — Да вам в театр надо идти с такими актёрскими задатками, — закатила глаза хадаганка, презрительно фыркнув. — Знаю я этого вашего сарнаутца, — последнее слово она произнесла по слогам с нескрываемой долей отвращения. — Он разрушил её семью, из-за чего после поссорились и мы. Хотя мы никогда особо и не ладили между собой... Но всё же хоть какое-то понимание было. Он настолько же гнилой, как и сама эта... рыжая. Ничего не могу с собой поделать, не люблю рыжих, — она бросила быстрый взгляд на молодую хадаганку и добавила без всякого чувства вины. — Извините. — Да ничего... Черновласая передёрнула плечами, ощутив на себе прикосновения ледяных рук Холода, и сделала несколько шагов по комнате, после чего устремила свой задумчивый взгляд в окно, где по небу плыли серые грустные облака, нависшие в эти смутные дни не только над Незебградом, но и над всей Империей. Она глубоко вздохнула и, с минуту помолчав, не спеша заговорила; её голос звучал депрессивно звонко и лишь временами дрожал, срываясь, глотая буквы в накатывающем неудержимом потоке эмоций. — Она не была самым близким мне человеком в Сарнауте. Да и вообще, по правде сказать, я бы предпочла с ней не знаться. Только вот наши семьи были слишком тесно связаны, — хадаганка говорила неохотно, но чётко, чтобы повторять второй и третий раз не пришлось. — Наши отцы, оба, работали в администрации Незебграда, а потому и нам приходилось часто встречаться. Да и учились мы, в конце концов, вместе. И всё шло гладко, мирно... У неё был хороший жених, с которым они вскоре планировали создать семью, зарегистрировав брак, хорошая работа, в которой она души, ну, или того, что она называла душой, не чаяла, но однажды... Однажды с ней случилась катастрофа. Я бы назвала это умопомешательством, но, увы, оно произошло намного раньше, чем мне стало об этом известно. Она сошлась с этим отщепенцем. И не то что бы это казалось чем-то из ряда вон выходящим. Она всегда творила, что ей взбредало в голову. Не знаю, как и почему. Она была достаточно противоречивой особой, то мягкой и покладистой, то какой-то дикой и, что самое неприятное, лицемерной. Думаю, она сама себя плохо понимала. Глупая. Вот и всё тут. Так вот... В тот день я сбежала с работы, не обратив внимания ни на предостережение руководства, ни на жалостливые взгляды коллег. Да, я, может быть, далеко не самый лучший человек, но когда меня напрямую просят о помощи в сложной ситуации, не могу же я отказать. А она попала в больницу в тяжёлом состоянии. Она нуждалась не то что бы во мне, в моей помощи, а просто в ком-то, и тут так удачно можно было использовать меня. Конечно же, при таких обстоятельствах я не могла ей отказать. Пусть даже она мне и неприятна. Залетев в её палату и растолкав по пути медицинских сестёр в белых халатах, на чьих рукава были вышиты крупные красные кресты с имперской звездой в центре, и с каменными лицами, я увидела её. Эту странную, бесноватую девчонку, которая всегда пыталась казаться строже, чем она есть, и была до ужаса капризная. Трудно описать, как она выглядела. Это было зрелище далеко не из приятных. Как минимум, я бы, честно, предпочла этого не видеть. Дико бледная кожа оттенка абсента, растрёпанные волосы и покрасневшие от слёз глаза. Я пошатнулась и чуть не упала на колени. Психика тогда у меня была ещё слабенькой, а нервы не такими закалёнными, как бы там ни казалось со стороны. За что страдает практически ребёнок? Почему? Мне было непонятно. Слёзы душили, стягивали горло смертельной петлёй, и я уже совсем не разбирала, что творю. Тогда мне внезапно бросился в глаза мужской силуэт, отшатнувшийся от больничной койки. Он показался мне смутно знакомым, но это был явно не её жених, того я, к сожалению, видела в лицо и не один раз. Уж слишком эта ненормальная любила похвастаться успехом в своей жизни, в том числе и удачной партией. Тогда она слабо улыбнулась мне и едва слышно пролепетала что-то слабым и изможденным голосом. Когда же я дождалась полноценного внимания с её стороны, то была, можно сказать, шокирована услышанным. То, что поведала мне она, казалось ещё более нелепым, чем все прошлые из её выходок. Мне захотелось пойти и принять душ, чтобы хоть как-то смыть с себя это противное, гладкое и липкое ощущение, сковавшее лёгкие. Она должна была родить ребёнка, но в последний момент решила, что должна от него избавиться. При этом, сделать она это решила... Какое сумасшествие... Показушно... Чтобы он видел и понял, ведь это была и его ответственность. «Но он не сумел доказать, что достоин» – так тогда она мне сказала. ________________ — Твоя душа сгнила уже давно, я лишь только сейчас это полноценно поняла, и, боюсь, ей уже никогда вновь не зацвести пышным цветом. Нельзя любить могильные цветы. Ты именно такой цветок. Просмотреть полную запись
  7. Мысли есть причина всех наших поступков, но нам едва ли удастся узнать, о чём же думает другой человек, предлагая нам помощь. Покинув квартиру в четырёхэтажном доме стиля яскеровского классицизма, молодая хадаганка слишком поздно поняла, что оставила там своё коричневое пальто, но и возвращаться назад ей тоже не хотелось. Чувство вины всё ещё довольно навязчиво напоминало о себе, едва ли не каждую секунду предлагая всё же с мольбами о прощении вернуться в дом и вернуть фотографию на место, ведь это как-никак воровство. А какой приличный гражданин Империи может совершить такой низкий поступок? Воровство противозаконно, но... Он же не сдаст её? Да и откуда ему знать, что такую незаметную вещицу взяла именно она? Может быть, он сам куда-то её убрал однажды и забыл. И всё же это можно было назвать воровством. Хотя признавать это хадаганка отказывалась, ведь не собиралась забирать фотографию навсегда, просто одолжила на неопределённый срок. Она плохо понимала, что ей сейчас двигало, но чёткая уверенность, что происходящее требует её вмешательства, давала силы, чтобы забыть и откинуть все остатки логики. Но в голову всё ещё так же настойчиво лезли ненужные мысли, слова и образы сегодняшнего вечера, проведённого в чужой квартире. Щёки пылали то ли от морозца, пробирающего до костей, то ли от застрявшей в мозгу фразы, бессознательно раз за разом прокручиваемой в голове. Она слышала эти слова, а должна ли была? Это едва ли предназначалось ей, но от подобного высказывания даже у неё наполнилась тяжёлым, как страдания астральных демонов, сочувствием душа. Выудив из кармана фотографию, она ещё раз внимательно всмотрелась в изображение хадаганки примерно её возраста, как могло показаться, с нежными чертами лица, обрамленного витыми кудрями. На щеках играл лёгкий румянец, на коленях лежала толстая тетрадь, больше напоминающая дневник. Ручка плавно скользила по бумаге, выводя что-то смутно напоминающие буквы и закорючки, словно эльфийское письмо. Но таковым оно быть явно не могло, решила девушка, поскольку изображённая является хадаганкой и едва ли ей известны тайны удивительной магической письменности древних эльфов. На устах её сияла тёплая улыбка. В какой-то момент в мыслях идущей по улице проскользнула мгновенная зависть, но она тут же исчезла, тоже скрытая за слабой улыбкой. Улыбка – лучшее из прикрытий. И надежнейшее. Оно способно обмануть даже своего владельца. Запутать так, что он никогда не поймёт, где тут правда, а где кривда. — Она, вероятно, была очень хорошей служенницей своей страны... Судя по бросающейся в глаза нашивке у неё на рукаве... — прошептала хадаганка, выпуская изо рта клубящийся тёплый воздух, быстро растворяющийся в пространстве и уносившийся на небеса. Но холод давал о себе знать. А тонкая материя едва ли могла спасти юную особу от ветра да начинающегося дождя, ледяными каплями обжигающего кожу. Недолго думая, девушка спрятала фотографию и достала из кармана несколько джунских монет – ей нужно было срочно воспользоваться порталом, желательно ближайшим, чтобы сэкономить как можно больше времени. Расплатившись с хранителем, она ощутила, как тело медленно окутал холод – казалось бы, чего в этом странного зимой, но все сарнаутцы знали – именно так ощущается магия. Она будто бы окатывает ледяным потоком воздуха, который, касаясь кожи, тает. Вот почему во время летних развлечений и имперцы, и лигийцы так часто пользуются телепортом. Ведь вода на тропическом атолле пускай и прохладная, но ничто не дарит ощущения подобной свежести, какую образует магия. Уже минут через десять околевшая до самого дальнего уголочка своего существа хадаганка наконец шагнула в тёплую парадную четырёхэтажного серого дома на окраине города, за промзоной, где мало кто из слуг Империи желал бы поселиться... Но не у всех есть выбор. Тёплый воздух приветливо принял её в свои убаюкивающие объятия. Старенькие двери со слабым скрипом открылись, впуская хадаганку на лестничную клетку первого этажа. На подъем до четвёртого этажа ушло минуты полторы, и вот она уже стояла здесь и смотрела на странное убранство и измалёванные непонятными яркими надписями стены. Удивительно, как кого-то за это ещё не привлекли к ответственности. А впрочем, возможно, дело было и в том, что на этом этаже сейчас жил только один орк, двое же его соседей недавно умерли. Поговаривали, что они не вернулись с Чемпионского Доминиона, наткнувшись случайно на одну из сильнейших гильдий. Здесь царила атмосфера какого-то уюта, вызываемая то ли мягким жёлтых светом электрических ламп накаливания, окрашивающим все пространство в нежные охровые цвета, то ли этому способствовала частично выставленная в общий коридор домашняя мебель: потёртое большое кресло с бархатной алой обивкой, небольшой, слегка покосившийся чайный столик и фикус в большом глиняном горшке с изображением красной имперский звезды, а также целая свалка из коробок с книгами. Если так подумать, можно было бы решить, что на этаже просто-напросто поселился какой-нибудь домовой, вечерами усаживающийся в жёсткое кресло и листающий пыльные старицы старых выпусков Вестника, которые публиковало здесь ежемесячно местный имперский филиал. Но это было лишь простой фантазией. И вместо низкорослого персонажа детских сказок на лестничной клетке показался орк средних лет со слегка взлохмаченными кудрями с проседью. Его сосредоточенно-внимательный взгляд скользнул по пространству этажа и задержался на подозрительно легко одетой особе, с любопытством изучающей непонятного рода письмена на стене, едва различимые под слабым освещением временами гаснущей лампочки. Хмыкнув, имперец негромко окликнул гостью, отчего та сразу же смущённо одернулась и поспешила войти в квартиру, минуя благородно распахнутую ей дверь. Скинув с себя сапоги на коврике у входа, хадаганка уверенным шагом направилась в сторону необходимой ей комнаты, где её уже ждала чашечка ароматного чая с её любимой аммровской ромашкой и кресло с шерстяным пледом, в который хотелось закутаться до самых ушей. Больно уж холодно без пальто оказалось на улице, поэтому сейчас тишина, тепло и помощь верного друга как раз то, в чем молодая хадаганка очень нуждалась. — Ну, рассказывай, — развязно бросил орк, опускаясь в кресло и устремляя изучающий взгляд на подругу, с явным удовольствием забирающуюся на диван и кутающуюся в тёплый плед. — Да так... — отстранённо произнесла она, протягивая трясущиеся руки к чашке с горячим чаем и прикладывая обе ладони к стенкам. Тепло постепенно распространяется по всему телу и даже внутри, будто бы согревается сама душа. — Найти информацию по одному сарнаутцу надо... — Мужчине? — он вопросительно приподнимает брови, на губах играет хитрая ухмылка. — Мне в тебя подушкой запустить, или сам догадаешься? — проворчало существо, больше напоминающее живую палатку. — Понял, понял, — рассмеялся хозяин квартиры и даже приподнял руки, как бы признавая своё поражение. — Значит, ищем тайную любовь этого твоего недописателя с сомнительной репутацией, да? Последние слова, хотя и прозвучали естественно мягко, зацепили гостью. Из-под покрывала показалась голова с ярко отразившемся на её лице недоумением. — О чём ты говоришь? — Ты же прекрасно понимаешь, о ком я, — фыркнул друг, и улыбка на мгновение исчезла с его лица. — Не надо разыгрывать меня. Мы всё-таки уже лет десять дружим, и мне бы не хотелось, чтобы какой-то эгоист преклонных лет, на котором ты помешана, разрушил воцарившееся за столь долгое время между нами доверие. Медовые глаза виновато опустили свой взгляд, а руки лишь сильнее сжали чашку чая. В глубине души хадаганка смутно понимала, что последние дни она слишком мало времени уделяет своим друзьям, они перестали встречаться, вместе ходить куда-нибудь, даже чтобы банально пожаловаться на жизнь. И ей было до ужаса стыдно за это сейчас, когда она осознала всё в полной мере, ведь негодование так легко читалось на лице собеседника. — Мы тебя вообще почти не видим, — развёл руками орк, с укором взирая на сидящую фигуру. — Ты будто бы исчезла из нашей жизни. А мы не хотим этого, понимаешь? Кивок. Но виноватая улыбка так и не коснулась губ юной особы, у неё просто не хватило на это сил. — Ладно... — со вздохом протянул он, взлохмачивая шевелюру и придвигаясь ближе к ней. — Говори, кого искать будем. — Могу дать фотографию, и это, если честно, всё, наверное... — неуверенно проговорила гостья, никак не решаясь поднять взгляд на друга, и вновь скрылась под слоем покрывала, почти исчезнув из виду. Лишь на секунду оттуда высунулась рука, протягивающая украденное изображение. Лёгкие шаги, и он ловким движением пальцев изымает фотографию, с пристальным вниманием упираясь в неё взглядом и слегка прикусывая нижнюю губу от нервного напряжения. Затем слышится обречённый вздох и скрип закрывающейся двери комнаты. Из-за окна доносились слабые, неуверенные аккорды и тихий девичий голос, напевающий какие-то незамысловатые строчки из песни. Видимо, кому-то из соседей не было чуждо искусство. Музыка расслабляла, снимала напряжение. Хадаганка не знала, сколько ей придётся ждать друга и даже точно не могла сказать, куда именно он пошёл. Но вмешиваться в это, она понимала, не стоило. Раз уж она обратилась за помощью, не нужно лишний раз мешать. Надо просто сидеть и послушно ждать. А ещё лучше постараться не думать, чтобы было не так стыдно за свои нелепые действия. Вскоре хадаганке удалось задремать, проснулась она уже только от голоса друга, раздавшегося вместе со скрипом входной двери, нарушившего идеальное молчание сонной квартиры, в которой теперь уже даже не были слышны и аккорды. — Я кое-что смог получить, хотя этого не так уж и много, но тебе это явно понравится, — в глазах паренька заиграли озорные огоньки, — Хотя что-то мне подсказывает, что лучше бы тебе в это не лезть... — Говори, — уверенно кивнула хадаганка. — Я хочу знать. — Есть некая особа, с которой тебе, возможно, будет интересно поговорить. Они вроде как учились вместе, но, конечно, за стопроцентную достоверность информации не отвечаю. И что ещё важнее, я знаю, где её найти. — А как ты?.. — шокировано начала хадаганка, но тут поспешила себя прервать и благодарно улыбнулась другу. Перспектива узнать что-то стала потихоньку воплощаться из гипатского призрака в живую плоть и кровь. __________________ — Зачастую Судьба преподносит нам неожиданные подарки именно тогда, когда мы меньше всего их ожидаем. И не всегда эти подарки то, в чём мы, по-нашему мнению, нуждаемся. Но Судьбе ведь лучше знать. Доверься ей и просто плыви по течению Жизни. Только не захлебнись в этом бесконечном океане горечи, который сам же для себя зачем-то создал. Ведь так легко пойти ко дну, если ты не осознаёшь последствия...
  8. Мысли есть причина всех наших поступков, но нам едва ли удастся узнать, о чём же думает другой человек, предлагая нам помощь. Покинув квартиру в четырёхэтажном доме стиля яскеровского классицизма, молодая хадаганка слишком поздно поняла, что оставила там своё коричневое пальто, но и возвращаться назад ей тоже не хотелось. Чувство вины всё ещё довольно навязчиво напоминало о себе, едва ли не каждую секунду предлагая всё же с мольбами о прощении вернуться в дом и вернуть фотографию на место, ведь это как-никак воровство. А какой приличный гражданин Империи может совершить такой низкий поступок? Воровство противозаконно, но... Он же не сдаст её? Да и откуда ему знать, что такую незаметную вещицу взяла именно она? Может быть, он сам куда-то её убрал однажды и забыл. И всё же это можно было назвать воровством. Хотя признавать это хадаганка отказывалась, ведь не собиралась забирать фотографию навсегда, просто одолжила на неопределённый срок. Она плохо понимала, что ей сейчас двигало, но чёткая уверенность, что происходящее требует её вмешательства, давала силы, чтобы забыть и откинуть все остатки логики. Но в голову всё ещё так же настойчиво лезли ненужные мысли, слова и образы сегодняшнего вечера, проведённого в чужой квартире. Щёки пылали то ли от морозца, пробирающего до костей, то ли от застрявшей в мозгу фразы, бессознательно раз за разом прокручиваемой в голове. Она слышала эти слова, а должна ли была? Это едва ли предназначалось ей, но от подобного высказывания даже у неё наполнилась тяжёлым, как страдания астральных демонов, сочувствием душа. Выудив из кармана фотографию, она ещё раз внимательно всмотрелась в изображение хадаганки примерно её возраста, как могло показаться, с нежными чертами лица, обрамленного витыми кудрями. На щеках играл лёгкий румянец, на коленях лежала толстая тетрадь, больше напоминающая дневник. Ручка плавно скользила по бумаге, выводя что-то смутно напоминающие буквы и закорючки, словно эльфийское письмо. Но таковым оно быть явно не могло, решила девушка, поскольку изображённая является хадаганкой и едва ли ей известны тайны удивительной магической письменности древних эльфов. На устах её сияла тёплая улыбка. В какой-то момент в мыслях идущей по улице проскользнула мгновенная зависть, но она тут же исчезла, тоже скрытая за слабой улыбкой. Улыбка – лучшее из прикрытий. И надежнейшее. Оно способно обмануть даже своего владельца. Запутать так, что он никогда не поймёт, где тут правда, а где кривда. — Она, вероятно, была очень хорошей служенницей своей страны... Судя по бросающейся в глаза нашивке у неё на рукаве... — прошептала хадаганка, выпуская изо рта клубящийся тёплый воздух, быстро растворяющийся в пространстве и уносившийся на небеса. Но холод давал о себе знать. А тонкая материя едва ли могла спасти юную особу от ветра да начинающегося дождя, ледяными каплями обжигающего кожу. Недолго думая, девушка спрятала фотографию и достала из кармана несколько джунских монет – ей нужно было срочно воспользоваться порталом, желательно ближайшим, чтобы сэкономить как можно больше времени. Расплатившись с хранителем, она ощутила, как тело медленно окутал холод – казалось бы, чего в этом странного зимой, но все сарнаутцы знали – именно так ощущается магия. Она будто бы окатывает ледяным потоком воздуха, который, касаясь кожи, тает. Вот почему во время летних развлечений и имперцы, и лигийцы так часто пользуются телепортом. Ведь вода на тропическом атолле пускай и прохладная, но ничто не дарит ощущения подобной свежести, какую образует магия. Уже минут через десять околевшая до самого дальнего уголочка своего существа хадаганка наконец шагнула в тёплую парадную четырёхэтажного серого дома на окраине города, за промзоной, где мало кто из слуг Империи желал бы поселиться... Но не у всех есть выбор. Тёплый воздух приветливо принял её в свои убаюкивающие объятия. Старенькие двери со слабым скрипом открылись, впуская хадаганку на лестничную клетку первого этажа. На подъем до четвёртого этажа ушло минуты полторы, и вот она уже стояла здесь и смотрела на странное убранство и измалёванные непонятными яркими надписями стены. Удивительно, как кого-то за это ещё не привлекли к ответственности. А впрочем, возможно, дело было и в том, что на этом этаже сейчас жил только один орк, двое же его соседей недавно умерли. Поговаривали, что они не вернулись с Чемпионского Доминиона, наткнувшись случайно на одну из сильнейших гильдий. Здесь царила атмосфера какого-то уюта, вызываемая то ли мягким жёлтых светом электрических ламп накаливания, окрашивающим все пространство в нежные охровые цвета, то ли этому способствовала частично выставленная в общий коридор домашняя мебель: потёртое большое кресло с бархатной алой обивкой, небольшой, слегка покосившийся чайный столик и фикус в большом глиняном горшке с изображением красной имперский звезды, а также целая свалка из коробок с книгами. Если так подумать, можно было бы решить, что на этаже просто-напросто поселился какой-нибудь домовой, вечерами усаживающийся в жёсткое кресло и листающий пыльные старицы старых выпусков Вестника, которые публиковало здесь ежемесячно местный имперский филиал. Но это было лишь простой фантазией. И вместо низкорослого персонажа детских сказок на лестничной клетке показался орк средних лет со слегка взлохмаченными кудрями с проседью. Его сосредоточенно-внимательный взгляд скользнул по пространству этажа и задержался на подозрительно легко одетой особе, с любопытством изучающей непонятного рода письмена на стене, едва различимые под слабым освещением временами гаснущей лампочки. Хмыкнув, имперец негромко окликнул гостью, отчего та сразу же смущённо одернулась и поспешила войти в квартиру, минуя благородно распахнутую ей дверь. Скинув с себя сапоги на коврике у входа, хадаганка уверенным шагом направилась в сторону необходимой ей комнаты, где её уже ждала чашечка ароматного чая с её любимой аммровской ромашкой и кресло с шерстяным пледом, в который хотелось закутаться до самых ушей. Больно уж холодно без пальто оказалось на улице, поэтому сейчас тишина, тепло и помощь верного друга как раз то, в чем молодая хадаганка очень нуждалась. — Ну, рассказывай, — развязно бросил орк, опускаясь в кресло и устремляя изучающий взгляд на подругу, с явным удовольствием забирающуюся на диван и кутающуюся в тёплый плед. — Да так... — отстранённо произнесла она, протягивая трясущиеся руки к чашке с горячим чаем и прикладывая обе ладони к стенкам. Тепло постепенно распространяется по всему телу и даже внутри, будто бы согревается сама душа. — Найти информацию по одному сарнаутцу надо... — Мужчине? — он вопросительно приподнимает брови, на губах играет хитрая ухмылка. — Мне в тебя подушкой запустить, или сам догадаешься? — проворчало существо, больше напоминающее живую палатку. — Понял, понял, — рассмеялся хозяин квартиры и даже приподнял руки, как бы признавая своё поражение. — Значит, ищем тайную любовь этого твоего недописателя с сомнительной репутацией, да? Последние слова, хотя и прозвучали естественно мягко, зацепили гостью. Из-под покрывала показалась голова с ярко отразившемся на её лице недоумением. — О чём ты говоришь? — Ты же прекрасно понимаешь, о ком я, — фыркнул друг, и улыбка на мгновение исчезла с его лица. — Не надо разыгрывать меня. Мы всё-таки уже лет десять дружим, и мне бы не хотелось, чтобы какой-то эгоист преклонных лет, на котором ты помешана, разрушил воцарившееся за столь долгое время между нами доверие. Медовые глаза виновато опустили свой взгляд, а руки лишь сильнее сжали чашку чая. В глубине души хадаганка смутно понимала, что последние дни она слишком мало времени уделяет своим друзьям, они перестали встречаться, вместе ходить куда-нибудь, даже чтобы банально пожаловаться на жизнь. И ей было до ужаса стыдно за это сейчас, когда она осознала всё в полной мере, ведь негодование так легко читалось на лице собеседника. — Мы тебя вообще почти не видим, — развёл руками орк, с укором взирая на сидящую фигуру. — Ты будто бы исчезла из нашей жизни. А мы не хотим этого, понимаешь? Кивок. Но виноватая улыбка так и не коснулась губ юной особы, у неё просто не хватило на это сил. — Ладно... — со вздохом протянул он, взлохмачивая шевелюру и придвигаясь ближе к ней. — Говори, кого искать будем. — Могу дать фотографию, и это, если честно, всё, наверное... — неуверенно проговорила гостья, никак не решаясь поднять взгляд на друга, и вновь скрылась под слоем покрывала, почти исчезнув из виду. Лишь на секунду оттуда высунулась рука, протягивающая украденное изображение. Лёгкие шаги, и он ловким движением пальцев изымает фотографию, с пристальным вниманием упираясь в неё взглядом и слегка прикусывая нижнюю губу от нервного напряжения. Затем слышится обречённый вздох и скрип закрывающейся двери комнаты. Из-за окна доносились слабые, неуверенные аккорды и тихий девичий голос, напевающий какие-то незамысловатые строчки из песни. Видимо, кому-то из соседей не было чуждо искусство. Музыка расслабляла, снимала напряжение. Хадаганка не знала, сколько ей придётся ждать друга и даже точно не могла сказать, куда именно он пошёл. Но вмешиваться в это, она понимала, не стоило. Раз уж она обратилась за помощью, не нужно лишний раз мешать. Надо просто сидеть и послушно ждать. А ещё лучше постараться не думать, чтобы было не так стыдно за свои нелепые действия. Вскоре хадаганке удалось задремать, проснулась она уже только от голоса друга, раздавшегося вместе со скрипом входной двери, нарушившего идеальное молчание сонной квартиры, в которой теперь уже даже не были слышны и аккорды. — Я кое-что смог получить, хотя этого не так уж и много, но тебе это явно понравится, — в глазах паренька заиграли озорные огоньки, — Хотя что-то мне подсказывает, что лучше бы тебе в это не лезть... — Говори, — уверенно кивнула хадаганка. — Я хочу знать. — Есть некая особа, с которой тебе, возможно, будет интересно поговорить. Они вроде как учились вместе, но, конечно, за стопроцентную достоверность информации не отвечаю. И что ещё важнее, я знаю, где её найти. — А как ты?.. — шокировано начала хадаганка, но тут поспешила себя прервать и благодарно улыбнулась другу. Перспектива узнать что-то стала потихоньку воплощаться из гипатского призрака в живую плоть и кровь. __________________ — Зачастую Судьба преподносит нам неожиданные подарки именно тогда, когда мы меньше всего их ожидаем. И не всегда эти подарки то, в чём мы, по-нашему мнению, нуждаемся. Но Судьбе ведь лучше знать. Доверься ей и просто плыви по течению Жизни. Только не захлебнись в этом бесконечном океане горечи, который сам же для себя зачем-то создал. Ведь так легко пойти ко дну, если ты не осознаёшь последствия... Просмотреть полную запись
  9. — Ты неизлечимо болен. — Тогда останься с больным. — Ты хочешь, чтобы я заразилась от тебя этой лигийской чумой? — Разве я совсем безнадёжен? Неужели совсем ничего нельзя сделать? — Ты больше не сын Империи, а значит, я тебя больше не знаю. *** Тихие шаги растворялись в пустыне коридорного пространства, неспешно направляясь в сторону кухни. Ступни в тёплых носках из шерсти аммровских овец бесшумно скользили по ламинату, плавно приближаясь к конечной цели маршрута — кухне. Небольшого размера обеденная встретила гостью головокружительным ароматом эльджунской мяты и корицы, от красочного, но невообразимо нежного сочетания которых у девушки даже слегка закружилась цветущая от мимолётной радости и детского счастья голова. На душе было легко и спокойно, умиротворение будто бы по сути своей стало очаровательным созданием с любящими мир медовыми глазами. Писатель только недавно задремал, ведь едва принял жаропонижающее, которое, к счастью, всегда хранилось у него про запас и производило быстрый усыпляющий эффект. Сейчас хадаганец хотя бы не мучается, теряясь на границе между Сарнаутом и бредом. И это, несомненно, радовало юную особу. Почему-то сейчас она ощущала себя кем-то средним между ребёнком, для которого весь мир – разноцветные обёртки от конфет фабрики «Красный пионер», и солидной женщиной, быть может даже матерью или женой, на чьи плечи сейчас легла нелёгкая задача по уходу за тяжело больным. Понимала ли хадаганка, что писатель был не столько болен физически, сколько психологически истощён и сейчас, пожалуй, как никогда ранее, ему была необходима поддержка живого и хотя бы относительно разумного существа, а не больных галлюцинаций с образами из прошлого. С трудом найдя на кухне, где включается свет, юная имперская нимфа наконец смогла осветить её, утопающую в язесском мраке и, как ни печально это признавать, всяком бесполезном мусоре. На угловом диване глубокого винного цвета отсутствовала декоративная, что было большой редкостью для убранства жилища, подушка - она валялась под столом, зато лежало бесконечное количество всяких вырванных тетрадных листов и записных книжек, на спинке висела на удивление белая рубашка. В голове промелькнула весьма странная идея накинуть эту рубашку себе на плечи, воображение уже красочно рисовало этот портрет, когда пришло печальное осознание, что в процессе готовки идеально белоснежный предмет одежды может значительно пострадать. Да и мысль уже теперь показалась хадаганке довольно глупой. Чужая же вещь. Какое право она имеет присваивать её себе чисто из прихоти хотя бы на время? Сделав вывод, что подобное поведение довольно неприемлемо, юная особа, сняв с дивана рубашку, стряхнула с неё налетевшие пылинки и аккуратно сложила, после чего оставила её на сидении деревянного стула с высокой спинкой. Хозяин наверняка лучше знает, где его вещи место, значит, сам и сможет перенести её туда. "Интересно, есть ли в этом доме красный пионерский галстук?" — мелькнуло в голове в янтарноглазой и она тихо засмеялась в кулак. Расчистив стол и разложив книжки по стопочкам, девушка отыскала в морозилке замороженное филе курицы, и уже вскоре по квартире витал нежный аромат тушёного мяса и отварной картошки. Вскипел тяжёлый, будто бы чугунный, тёмно-зелёный чайник, и благородный напиток, некогда зародившийся на полях Умойра, наполнил две жестяные чашки, плохо вяжущиеся с атмосферой да и отдельными деталями интерьера. Но что поделать, из имперской продукции выбирать не приходится. Фарфор здесь есть у каждого, как и хрустальный сервиз, дело лишь в том, что только хозяин квартиры знает, где именно тот сейчас находится. В стеклянной вазочке для печенья лежали вкусности, прикупленные гостьей заранее для чаепития, которое она, впрочем, представляла немного иначе. Расставив сервиз и разложив столовые предметы, по большей части алюминиевые, по меньшей – серебряные, хадаганка на мгновение остановилась в замешательстве. Как следует поступить в сложившейся ситуации, ей было непонятно. Будить больного не хотелось, да и в целом тревожить его сон тоже. Так что оставив приготовленный ужин на столе, молодая домохозяйка тихонько выглянула в коридор и только после этого неуверенно переступила порог. Сознание разрывалось. Одна часть твердила, что несчастному человеку ещё, вероятно, нужна помощь слабой девичьей руки, другая же утверждала, что лучшим вариантом будет сейчас же покинуть квартиру, дабы больше не смущать её владельца своим присутствием. Но какое-то непонятное чувство, затрепетавшее в груди, заставило девушку сделать ещё один шаг в сторону спальни. Решающий для неё. Ведь она бы сейчас могла всё оборвать, оставить, как есть, и позволить всему двигаться по течению Жизни в произвольном направлении; едва бы их пути ещё когда-нибудь пересеклись, ведь чудес, как уверяют учёные, не бывает, и это убивает в нас веру. А она уже искореняет стремление, обрывает тонкую серебряную нить, соединяющую души двух людей между собой. И они расходятся с чётким намерением переболеть воспоминаниями и забыть о том, что их когда-то что-то связывало. Каждый сарнаутец связан со Вселенной, в каждом течёт капелька крови волшебства этого мира и в каждом же хранится сияющая крупица вековых воспоминаний. В любом живом существе с его рождением продолжают жить частицы давно уже ушедших чудес. Шаг. Ещё один. Едва различимыми в мёртвой тишине квартиры, нарушаемой лишь тканьем больших дубовых настенных часов с маятником, шагами, эхом отдающимися в её голове, хадаганка неуверенно приблизилась к приоткрытой двери в спальню. В висках пульсировало, а руки пробивала слабая дрожь. Слабый скрип пружин, и вот гостья уже опустилась на кровать недалеко от писателя, заботливо укрытого одеялом и мирно спавшего на грубой и не особо удобной подушке. Медовые глаза с лёгким смущением взглянули на хадаганца, хрусталик будто бы дрогнул и в следующее же мгновение раскололся на много-много кристалликов, переливающихся в лучах света, льющегося с улицы из-за слегка отдернутой белой кружевной занавески с цветами и узорами. Дыхание успокоилось, а биение сердца стало более размеренным, неспешным. Хотелось что-то сказать писателю, пусть даже он этого бы и не услышал, но это желание буквально впиталось в сознание и теперь уже стало скорее целью, обязательной к исполнению. Губы подрагивали, а руки немного нервно сминали край своего любимого бежевого бадлона, оставляя на нём грубые складки. Тяжело вздохнув, хадаганка лишь печально покачала головой и поджала губы. Она больше не собиралась произносить ни слова. Они были бы слишком ничтожны и только зря бы разрушили прекрасную атмосферу спокойствия, воцарившуюся в спальне. Дул слабый ветерок, колыхалась штора. Вязкая, словно мёд, тишина обволакивала и утягивала тебя на дно, лишая всякой возможности говорить или хоть как-то помешать ей править миром снов и миром мыслей. Поселившаяся в доме Прохлада наконец добралась и до спальни, легонько дотронулась до оголённой кожи шеи и надавила на плечи, после чего почти невесомым движением коснулась позвоночника, скрытого под тонким слоем материи, отчего юная особа вздрогнула, а старшая сестра Холод лишь звонко рассмеялась воющим порывом ветра. Мороз будто бы распространился по всей коже, окутал своей снежной пеленой живое тело, требующее тепла для продолжения жизни. Однако батареи ещё не топили, а обогреватель в комнате хадаганка не приметила. Обхватив себя за плечи, она сжалась, пряча нос под воротник, чтобы хоть как-то его согреть. Уже собравшись уйти, гостья плавно поднялась с того, на чём сидела, но внезапно раздавшийся тихий голос, едва различимый средь завываний ветра и периодического цокота зубов замерзающей, заставил её остановиться. — Не оставляй меня... Прошу. Замерев, юная особа с трудом пыталась понять, являлись ли слова, раздавшиеся в комнате, а быть может, в её голове, иллюзией, или они действительно прозвучали, а происходящее не является сном, запутанным и непонятным. — Ос-танься с... больным... Осипший голос, вызывающий в мозгу неконтролируемый атомный взрыв, словно привязал ноги гостьи к земле, как заклинание. Она потеряла всякую способность к движению, ни один мускул не дрогнул, отказывались повиноваться даже пальцы. Только дыхание... глубокое, обрывками, с трудом доставляющее кислород до своей конечной цели. Была ли это действительно магия или только её иллюзия? — Разве я совсем безнадёжен? Лёгкие неприятно сжало, больно кольнуло где-то в области сердца, а голову будто только что раскололи на несколько десятков осколков, глубоко впивающихся теперь в сознание и обрезающих мысли, обрывающих нити души. С трудом хадаганка сделала шаг вперёд, ближе к выходу, ещё один. Но слов больше не было. Переставляя заплетающиеся ноги, гостья и не заметила ковра на своём пути, добросовестно запнувшись о него и с грохотом повалившись наземь, попутно рукой задев какую-то фотографию в деревянной рамке, с характерным звуком приземлившуюся на пол, к счастью, с не разбившимся после такого падения стеклом, за которым скрывалось изображение. Приподнявшись с колен, она легонько подцепила чудом не пострадавший предмет декора, когда вдруг ей опять стало дурно, а всё тело в миг окутал жар, накрыв своим огненным одеялом. Голова слегка кружилась, но взгляд всё ещё достаточно чётко фиксировал надпись на краю фотографии, выведенную чёрным пером, почерк был аккуратный, каллиграфический, можно даже сказать, идеальный. «Любящему человеку от любимого» И рамка полетела на пол, неосознанно выпущенная из дрожащих бледных рук. Раздался слабый звон стекла, и шокированная хадаганка увидела, как расползается продолговатая трещина по гладкой поверхности, скрывающей фотографию юной особы с витыми огненно-рыжими кудрями, слегка отливающими бронзой. Этот звук почти заглушил все прочие звуки, но до слуха хадаганки всё же долетел последний тихий возглас осипшего голоса. И сердце предательски дрогнуло, разразившись затем в диком потоке болезненных ударов. ____________________ — Ты сможешь меня забыть? — Вряд ли. Неужто ты действительно уходишь? — Тебе же самому так будет лучше. Ты должен забыть и уехать отсюда, пока я сама не вынудила тебя мало приятным способом. Поэтому не показывайся мне на глаза. А лучше вообще никому. Исчезни их яскеровских списков учёта. Навсегда, — она брезгливо посмотрела на хадаганца и, криво улыбнувшись, язвительно добавила. — Ты просто слишком слаб и слишком жалок, чтобы что-то изменить. Просмотреть полную запись
  10. — Ты неизлечимо болен. — Тогда останься с больным. — Ты хочешь, чтобы я заразилась от тебя этой лигийской чумой? — Разве я совсем безнадёжен? Неужели совсем ничего нельзя сделать? — Ты больше не сын Империи, а значит, я тебя больше не знаю. *** Тихие шаги растворялись в пустыне коридорного пространства, неспешно направляясь в сторону кухни. Ступни в тёплых носках из шерсти аммровских овец бесшумно скользили по ламинату, плавно приближаясь к конечной цели маршрута — кухне. Небольшого размера обеденная встретила гостью головокружительным ароматом эльджунской мяты и корицы, от красочного, но невообразимо нежного сочетания которых у девушки даже слегка закружилась цветущая от мимолётной радости и детского счастья голова. На душе было легко и спокойно, умиротворение будто бы по сути своей стало очаровательным созданием с любящими мир медовыми глазами. Писатель только недавно задремал, ведь едва принял жаропонижающее, которое, к счастью, всегда хранилось у него про запас и производило быстрый усыпляющий эффект. Сейчас хадаганец хотя бы не мучается, теряясь на границе между Сарнаутом и бредом. И это, несомненно, радовало юную особу. Почему-то сейчас она ощущала себя кем-то средним между ребёнком, для которого весь мир – разноцветные обёртки от конфет фабрики «Красный пионер», и солидной женщиной, быть может даже матерью или женой, на чьи плечи сейчас легла нелёгкая задача по уходу за тяжело больным. Понимала ли хадаганка, что писатель был не столько болен физически, сколько психологически истощён и сейчас, пожалуй, как никогда ранее, ему была необходима поддержка живого и хотя бы относительно разумного существа, а не больных галлюцинаций с образами из прошлого. С трудом найдя на кухне, где включается свет, юная имперская нимфа наконец смогла осветить её, утопающую в язесском мраке и, как ни печально это признавать, всяком бесполезном мусоре. На угловом диване глубокого винного цвета отсутствовала декоративная, что было большой редкостью для убранства жилища, подушка - она валялась под столом, зато лежало бесконечное количество всяких вырванных тетрадных листов и записных книжек, на спинке висела на удивление белая рубашка. В голове промелькнула весьма странная идея накинуть эту рубашку себе на плечи, воображение уже красочно рисовало этот портрет, когда пришло печальное осознание, что в процессе готовки идеально белоснежный предмет одежды может значительно пострадать. Да и мысль уже теперь показалась хадаганке довольно глупой. Чужая же вещь. Какое право она имеет присваивать её себе чисто из прихоти хотя бы на время? Сделав вывод, что подобное поведение довольно неприемлемо, юная особа, сняв с дивана рубашку, стряхнула с неё налетевшие пылинки и аккуратно сложила, после чего оставила её на сидении деревянного стула с высокой спинкой. Хозяин наверняка лучше знает, где его вещи место, значит, сам и сможет перенести её туда. "Интересно, есть ли в этом доме красный пионерский галстук?" — мелькнуло в голове в янтарноглазой и она тихо засмеялась в кулак. Расчистив стол и разложив книжки по стопочкам, девушка отыскала в морозилке замороженное филе курицы, и уже вскоре по квартире витал нежный аромат тушёного мяса и отварной картошки. Вскипел тяжёлый, будто бы чугунный, тёмно-зелёный чайник, и благородный напиток, некогда зародившийся на полях Умойра, наполнил две жестяные чашки, плохо вяжущиеся с атмосферой да и отдельными деталями интерьера. Но что поделать, из имперской продукции выбирать не приходится. Фарфор здесь есть у каждого, как и хрустальный сервиз, дело лишь в том, что только хозяин квартиры знает, где именно тот сейчас находится. В стеклянной вазочке для печенья лежали вкусности, прикупленные гостьей заранее для чаепития, которое она, впрочем, представляла немного иначе. Расставив сервиз и разложив столовые предметы, по большей части алюминиевые, по меньшей – серебряные, хадаганка на мгновение остановилась в замешательстве. Как следует поступить в сложившейся ситуации, ей было непонятно. Будить больного не хотелось, да и в целом тревожить его сон тоже. Так что оставив приготовленный ужин на столе, молодая домохозяйка тихонько выглянула в коридор и только после этого неуверенно переступила порог. Сознание разрывалось. Одна часть твердила, что несчастному человеку ещё, вероятно, нужна помощь слабой девичьей руки, другая же утверждала, что лучшим вариантом будет сейчас же покинуть квартиру, дабы больше не смущать её владельца своим присутствием. Но какое-то непонятное чувство, затрепетавшее в груди, заставило девушку сделать ещё один шаг в сторону спальни. Решающий для неё. Ведь она бы сейчас могла всё оборвать, оставить, как есть, и позволить всему двигаться по течению Жизни в произвольном направлении; едва бы их пути ещё когда-нибудь пересеклись, ведь чудес, как уверяют учёные, не бывает, и это убивает в нас веру. А она уже искореняет стремление, обрывает тонкую серебряную нить, соединяющую души двух людей между собой. И они расходятся с чётким намерением переболеть воспоминаниями и забыть о том, что их когда-то что-то связывало. Каждый сарнаутец связан со Вселенной, в каждом течёт капелька крови волшебства этого мира и в каждом же хранится сияющая крупица вековых воспоминаний. В любом живом существе с его рождением продолжают жить частицы давно уже ушедших чудес. Шаг. Ещё один. Едва различимыми в мёртвой тишине квартиры, нарушаемой лишь тканьем больших дубовых настенных часов с маятником, шагами, эхом отдающимися в её голове, хадаганка неуверенно приблизилась к приоткрытой двери в спальню. В висках пульсировало, а руки пробивала слабая дрожь. Слабый скрип пружин, и вот гостья уже опустилась на кровать недалеко от писателя, заботливо укрытого одеялом и мирно спавшего на грубой и не особо удобной подушке. Медовые глаза с лёгким смущением взглянули на хадаганца, хрусталик будто бы дрогнул и в следующее же мгновение раскололся на много-много кристалликов, переливающихся в лучах света, льющегося с улицы из-за слегка отдернутой белой кружевной занавески с цветами и узорами. Дыхание успокоилось, а биение сердца стало более размеренным, неспешным. Хотелось что-то сказать писателю, пусть даже он этого бы и не услышал, но это желание буквально впиталось в сознание и теперь уже стало скорее целью, обязательной к исполнению. Губы подрагивали, а руки немного нервно сминали край своего любимого бежевого бадлона, оставляя на нём грубые складки. Тяжело вздохнув, хадаганка лишь печально покачала головой и поджала губы. Она больше не собиралась произносить ни слова. Они были бы слишком ничтожны и только зря бы разрушили прекрасную атмосферу спокойствия, воцарившуюся в спальне. Дул слабый ветерок, колыхалась штора. Вязкая, словно мёд, тишина обволакивала и утягивала тебя на дно, лишая всякой возможности говорить или хоть как-то помешать ей править миром снов и миром мыслей. Поселившаяся в доме Прохлада наконец добралась и до спальни, легонько дотронулась до оголённой кожи шеи и надавила на плечи, после чего почти невесомым движением коснулась позвоночника, скрытого под тонким слоем материи, отчего юная особа вздрогнула, а старшая сестра Холод лишь звонко рассмеялась воющим порывом ветра. Мороз будто бы распространился по всей коже, окутал своей снежной пеленой живое тело, требующее тепла для продолжения жизни. Однако батареи ещё не топили, а обогреватель в комнате хадаганка не приметила. Обхватив себя за плечи, она сжалась, пряча нос под воротник, чтобы хоть как-то его согреть. Уже собравшись уйти, гостья плавно поднялась с того, на чём сидела, но внезапно раздавшийся тихий голос, едва различимый средь завываний ветра и периодического цокота зубов замерзающей, заставил её остановиться. — Не оставляй меня... Прошу. Замерев, юная особа с трудом пыталась понять, являлись ли слова, раздавшиеся в комнате, а быть может, в её голове, иллюзией, или они действительно прозвучали, а происходящее не является сном, запутанным и непонятным. — Ос-танься с... больным... Осипший голос, вызывающий в мозгу неконтролируемый атомный взрыв, словно привязал ноги гостьи к земле, как заклинание. Она потеряла всякую способность к движению, ни один мускул не дрогнул, отказывались повиноваться даже пальцы. Только дыхание... глубокое, обрывками, с трудом доставляющее кислород до своей конечной цели. Была ли это действительно магия или только её иллюзия? — Разве я совсем безнадёжен? Лёгкие неприятно сжало, больно кольнуло где-то в области сердца, а голову будто только что раскололи на несколько десятков осколков, глубоко впивающихся теперь в сознание и обрезающих мысли, обрывающих нити души. С трудом хадаганка сделала шаг вперёд, ближе к выходу, ещё один. Но слов больше не было. Переставляя заплетающиеся ноги, гостья и не заметила ковра на своём пути, добросовестно запнувшись о него и с грохотом повалившись наземь, попутно рукой задев какую-то фотографию в деревянной рамке, с характерным звуком приземлившуюся на пол, к счастью, с не разбившимся после такого падения стеклом, за которым скрывалось изображение. Приподнявшись с колен, она легонько подцепила чудом не пострадавший предмет декора, когда вдруг ей опять стало дурно, а всё тело в миг окутал жар, накрыв своим огненным одеялом. Голова слегка кружилась, но взгляд всё ещё достаточно чётко фиксировал надпись на краю фотографии, выведенную чёрным пером, почерк был аккуратный, каллиграфический, можно даже сказать, идеальный. «Любящему человеку от любимого» И рамка полетела на пол, неосознанно выпущенная из дрожащих бледных рук. Раздался слабый звон стекла, и шокированная хадаганка увидела, как расползается продолговатая трещина по гладкой поверхности, скрывающей фотографию юной особы с витыми огненно-рыжими кудрями, слегка отливающими бронзой. Этот звук почти заглушил все прочие звуки, но до слуха хадаганки всё же долетел последний тихий возглас осипшего голоса. И сердце предательски дрогнуло, разразившись затем в диком потоке болезненных ударов. ____________________ — Ты сможешь меня забыть? — Вряд ли. Неужто ты действительно уходишь? — Тебе же самому так будет лучше. Ты должен забыть и уехать отсюда, пока я сама не вынудила тебя мало приятным способом. Поэтому не показывайся мне на глаза. А лучше вообще никому. Исчезни их яскеровских списков учёта. Навсегда, — она брезгливо посмотрела на хадаганца и, криво улыбнувшись, язвительно добавила. — Ты просто слишком слаб и слишком жалок, чтобы что-то изменить.
  11. – Если я тебе скажу, что попросту эксплуатирую тебя, что ты ответишь на это? – И на том спасибо. – А ты будто бы думал, что это не так, да? Из обрывков астрального бреда его вырвал настойчивый звонок в дверь. Противный звук на высоких нотах, будто бы молотком разбивающий на части голову, сначала пытался быть заглушен подушкой на жёстких торчащих во все стороны из неё перьях дайновских орлов, прижатой к ушам, но все попытки пошли прахом, и литератору всё-таки пришлось с неимоверным трудом приподняться с кровати, после чего он, конечно же, сразу упал обратно. Но вечно трезвонящий механизм был неумолим и лишь громче, как тогда показалось мужчине, начинал звонить, разрезая воздух и несчастный слух больного. И кто только придумал оснастить этой головной болью весь Незебград..? Замолкла эта душегубная фурия, лишь когда ей в ответ заскрипела в привычном имперском стиле обитая искусственной кожей дверь, впускающая в апартаменты запах сырости и уличной грязи, чернозёма, а вместе с тем – чего-то сладкого и тягучего, будто бы смутно знакомого. – Кого нелёгкая принесла по мою душу..? – прохрипел хадаганец, поднимая взгляд сонных глаз с полопавшимися капиллярами на новоприбывшего гостя... гостью. – Вы тут как оказались? Вопрос сорвался с языка быстрее, чем брюнет успел это осознать. В некоторой мере смущённый своей несдержанностью, писатель глухо откашлялся и уже более серьёзно взглянул на замершую в дверном проёме шатенку, чьё лицо, как показалось хадаганцу, выражало крайнюю степень взволнованности и нервозности, о чем говорили искусанные до крови губы и натянутая нервная улыбка. «Неужели что-то настолько серьёзное произошло, что это дало повод будить меня ни свет ни заря. Астрал опять пожирает Сарнаут? Великий древний захватил порты? Яскеру нездоровится? Что ещё может встревожить этих твердолобых?» – Вы не пришли читать лекцию, я волновалась о Вас. Ей очень шли рыжие кудри, делающие её похожей на ал-риатовскую лисицу, но она никогда не любила свой цвет волос... И её обращение на «Вы» казалось таким неуместным, изысканным и тонким, что хотелось завернуть его в подарочную бумагу, перевязать лентой и спрятать где-нибудь глубоко в шкафу из эльджунской осины, чтобы иногда хоть доставать, с трепетом и восторгом распаковывать и любоваться. – Извините, я войду? – тихий вопрос, слетевший с уст юной обладательницы медовых глаз, растворился в мраке лестничной клетки, чьи стены были выкрашены в кровавый цвет. Ответ не потребовался: хадаганец лишь сделал шаг в сторону и подтолкнул дверь, которая, издав ещё более отчаянный скрип, чем в прошлый раз, словно взвыл сиверский элементаль, медленно раскрылась перед шатенкой, как бы приглашая её вовнутрь. Хадаганка неуверенно перешагнула порог квартиры, чудом не запнувшись о высокий, как в лучших домах Империи, порог. Рука скользнула по стене в поисках выключателя, но безрезультатно, пришлось положиться исключительно на интуицию, пока зрение адаптировалось к темноте комнат, что позже уже позволило разглядеть некоторые элементы декора. Углубляясь вглубь жилища, гостья для себя подметила, что уж больно тут всё замершее, будто бы лишённое жизни, как давно заброшенный кем-то дом, где даже время течёт немного иначе, нежели за его пределами. Вдруг что-то шевельнулось в темноте, двинулась какая-то тень, и удивлённому взгляду шатенки представился большой белый кот. Густая шерсть свисала с его тела равномерным потоком, обволакивая его и делая похожим чем-то на небольшой пуфик. Но грациозности этому животному явно было не занимать. В несколько ловких скачков этот пушистый зверь преодолел пространство коридора и прошмыгнул в одну из комнат, напоследок вильнув хвостом, поднимая в воздух слой шерсти, покоившейся на полу. «Разве в этом районе разрешено содержание домашних животных..?» – мелькнуло у неё в голове. Казалось, писателя совсем не смущало присутствие посторонней у него дома, будто бы так и должно было быть, и никак иначе. А ведь действительно... Что, если этому следовало произойти? Возможно, в какой-то момент Судьба просто решила забросить все свои попытки сделать эту жизнь хоть более-менее интересной и пойти по банальному сценарию старых черновиков. Или же причиной был необдуманный поступок затуманенного сознания литератора, когда тем вечером он, будучи почти в бреду, сам не понимая зачем, согласился на очередную встречу с этой юной особой и слабой рукой написал на бумажной салфетке свой адрес. Это казалось теперь ему странным, но тогда... Тогда он просто не осознавал, что творит. Всё смешалось в голове, будто на смертельной арене. Знакомые черты лица, тонкая лебединая шея и рыжие кудри, вьющиеся от природы – точно лесавка; этот взгляд, полный какой-то светлой тоски. Он видел её снова и, зачарованный, уже не мог себе сопротивляться. Всё произошло так быстро и нелепо, когда имя слетело с уст, а уставшие глаза с горечью взглянули на обладательницу карамельных глаз; та лишь непонимающе посмотрела на писателя, как ей казалось, пропустившего мимо ушей всё то, что она ему говорила. Сердце дрогнуло, и внутри разлился неприятный липкий хладбергский холод, из-за чего хадаганка невольно передёрнула плечами. И вот теперь, когда мужчина с трудом опустился на кушетку, он, хотя и не подавал почти никаких внешних признаков, показался хадаганке очень уставшим. Если присмотреться, можно было увидеть болезненную бледность лица, будто бы постаревшего за последние несколько дней на добрый десяток лет. Писатель сидел, откинувшись на холодную кожаную спинку дивана, закрыв уставшие глаза, которые резал любой источник света, и тяжело дыша. Грудная клетка высоко вздымалась и резко опускалась, в комнате катастрофически не хватало воздуха. Быть может, в этом виновато отсутствие любых домашних растений, которые он категорически выбрасывал или передаривал, если когда-то получал в подарок, или вечно закрытые и занавешенные окна. Но именно в эту минуту он впервые ощутил эту потребность свежего кислорода. Голова, будто налитая свинцом, казалась очень тяжёлой, при этом возникло ощущение, что кто-то её сдавливает руками. Сердце болезненно закололо, и его удары стали ещё тяжелее. Они выбивали последние силы из почти неподвижного тела. В висках почувствовалась ноющая боль, а вдыхаемый воздух казался слишком густым, каждый вздох давался с трудом. Наконец появилось слабое головокружение, в продолжение которого писатель уже начал терять границу между реальностью Сарнаута и своего воображения и тихо проваливаться в бессознание, но тут он ощутил на своём лбу едва заметное прикосновение, которое запросто можно было списать на больной рассудок, запертый в душной духовой печи и забытый неряшливой хозяйкой. Но голос, прозвучавший совсем рядом, заставил литератора всё же усомниться в промыслах собственной уставшей фантазии, мечущейся в мистовской агонии. Прохладная, как дуновение дайнского ветра, ладонь почти невесомо коснулась кисти руки. Приятный холодок нежно скользнул по коже и тут же растаял, щекотнув запястье, от чего мужчина лишь тяжело вздохнул. В какой-то момент ему захотелось, чтобы этот лёгкий морозец вернулся и больше никуда не уходил. Трепетное ощущение лёгкого ветерка едва ли помогло вернуть хадаганца в нормальное состояние. – Боже, у вас же температура подскочила! – послышалось какое-то непонятное шуршание, звук расстегивающейся молнии и шелест полиэтилена; затем неразборчивое бормотание, и, наконец, вновь зазвучал журчащий, словно весенний ручеёк, девичий голос. – Я схожу в аптеку, нужно купить жаропонижающее, но сначала, я прошу Вас, вернитесь в постель! Фразы распадались на слова, а слова – на звуки, соединяющиеся в непонятные человеческому уху комбинации. Мысли расплывались, но сознание всё никак не могло уснуть, не хотело уходить во тьму. Бессонница, преследующая несчастного романиста, только сильнее подкосила здоровье хадаганца, который уже давно перестал сопротивляться этому, он просто продолжал плыть по течению лишь усиливающегося недуга, отказываясь принимать и уж тем более просить у кого-то помощи. И будто бы не он сейчас опирался о тонкое хадаганское плечо, не его аккуратно сажали на кровать и помогали снять рубашку, неумелыми пальцами расстегивая слишком мелкие пуговицы, и уж явно не его накрывали покрывалом, поправляя под головой подушку. Послышался звук удаляющихся шагов, эхом в голове раздался скрип входной двери. В какой-то момент сквозь душную тьму стал слегка различим чей-то голос, но разобрать слова, что он говорил, не представлялось возможным. Перед глазами мелькнуло лицо с милыми сердцу чертами, после чего плечо обожгло прикосновение руки, и неудачливый писатель наконец растворился во тьме. Смазанная картинка исчезла, и на смену ей пришла такая нежная, убаюкивающая Чернота. Она ласково приобняла его за плечи и трепетно взглянула на бледное усталое лицо, и уложила голову литератора к себе на колени. Почти невесомыми движениями пальцев Темнота неспешно перебирала почти чёрные волосы романиста, тихо, будто бы шевеля одними губами, напевая колыбельную на каком-то непонятном наречии. И когда наконец мелодия оборвалась, Чернота исчезла, на прощание оставив едва ощутимый на щеке поцелуй. Исчезла, но ощущение её присутствия никуда не пропало, она всё ещё была рядом, только невидимо, не материально, а душевно. _________________________ – Даже если звёзды бы погасли на небосклоне, знай, я нашла бы дорогу, чтобы вернуться к тебе, но подумай сам... Разве ты этого заслуживаешь? Ты пуст, как каменисто-песочный ландшафт Язеса. В тебе живут одни демоны вольнодумия. Они убивают тебя, высасывают все соки. Так зачем же мне, скажи на милость, искать к тебе дорогу? Не хочешь ли ты, чтобы я продалась этой нечисти? Если бы я была тебе действительно дорога, неужели ты бы так поступил со мной, лишив шанса на счастье? Ты просто эгоист и сердце у тебя, как лёд на Хладберге, холодное и тёмное, как неспокойный Астрал. Тебя волнуешь только ты сам. И это отвратительно. Как после этого ты ещё смеешь что-то мне говорить о теплоте и заботе? Лучше исчезни с глаз моих, чтобы лишний раз не вызывать разочарование.
  12. – Если я тебе скажу, что попросту эксплуатирую тебя, что ты ответишь на это? – И на том спасибо. – А ты будто бы думал, что это не так, да? Из обрывков астрального бреда его вырвал настойчивый звонок в дверь. Противный звук на высоких нотах, будто бы молотком разбивающий на части голову, сначала пытался быть заглушен подушкой на жёстких торчащих во все стороны из неё перьях дайновских орлов, прижатой к ушам, но все попытки пошли прахом, и литератору всё-таки пришлось с неимоверным трудом приподняться с кровати, после чего он, конечно же, сразу упал обратно. Но вечно трезвонящий механизм был неумолим и лишь громче, как тогда показалось мужчине, начинал звонить, разрезая воздух и несчастный слух больного. И кто только придумал оснастить этой головной болью весь Незебград..? Замолкла эта душегубная фурия, лишь когда ей в ответ заскрипела в привычном имперском стиле обитая искусственной кожей дверь, впускающая в апартаменты запах сырости и уличной грязи, чернозёма, а вместе с тем – чего-то сладкого и тягучего, будто бы смутно знакомого. – Кого нелёгкая принесла по мою душу..? – прохрипел хадаганец, поднимая взгляд сонных глаз с полопавшимися капиллярами на новоприбывшего гостя... гостью. – Вы тут как оказались? Вопрос сорвался с языка быстрее, чем брюнет успел это осознать. В некоторой мере смущённый своей несдержанностью, писатель глухо откашлялся и уже более серьёзно взглянул на замершую в дверном проёме шатенку, чьё лицо, как показалось хадаганцу, выражало крайнюю степень взволнованности и нервозности, о чем говорили искусанные до крови губы и натянутая нервная улыбка. «Неужели что-то настолько серьёзное произошло, что это дало повод будить меня ни свет ни заря. Астрал опять пожирает Сарнаут? Великий древний захватил порты? Яскеру нездоровится? Что ещё может встревожить этих твердолобых?» – Вы не пришли читать лекцию, я волновалась о Вас. Ей очень шли рыжие кудри, делающие её похожей на ал-риатовскую лисицу, но она никогда не любила свой цвет волос... И её обращение на «Вы» казалось таким неуместным, изысканным и тонким, что хотелось завернуть его в подарочную бумагу, перевязать лентой и спрятать где-нибудь глубоко в шкафу из эльджунской осины, чтобы иногда хоть доставать, с трепетом и восторгом распаковывать и любоваться. – Извините, я войду? – тихий вопрос, слетевший с уст юной обладательницы медовых глаз, растворился в мраке лестничной клетки, чьи стены были выкрашены в кровавый цвет. Ответ не потребовался: хадаганец лишь сделал шаг в сторону и подтолкнул дверь, которая, издав ещё более отчаянный скрип, чем в прошлый раз, словно взвыл сиверский элементаль, медленно раскрылась перед шатенкой, как бы приглашая её вовнутрь. Хадаганка неуверенно перешагнула порог квартиры, чудом не запнувшись о высокий, как в лучших домах Империи, порог. Рука скользнула по стене в поисках выключателя, но безрезультатно, пришлось положиться исключительно на интуицию, пока зрение адаптировалось к темноте комнат, что позже уже позволило разглядеть некоторые элементы декора. Углубляясь вглубь жилища, гостья для себя подметила, что уж больно тут всё замершее, будто бы лишённое жизни, как давно заброшенный кем-то дом, где даже время течёт немного иначе, нежели за его пределами. Вдруг что-то шевельнулось в темноте, двинулась какая-то тень, и удивлённому взгляду шатенки представился большой белый кот. Густая шерсть свисала с его тела равномерным потоком, обволакивая его и делая похожим чем-то на небольшой пуфик. Но грациозности этому животному явно было не занимать. В несколько ловких скачков этот пушистый зверь преодолел пространство коридора и прошмыгнул в одну из комнат, напоследок вильнув хвостом, поднимая в воздух слой шерсти, покоившейся на полу. «Разве в этом районе разрешено содержание домашних животных..?» – мелькнуло у неё в голове. Казалось, писателя совсем не смущало присутствие посторонней у него дома, будто бы так и должно было быть, и никак иначе. А ведь действительно... Что, если этому следовало произойти? Возможно, в какой-то момент Судьба просто решила забросить все свои попытки сделать эту жизнь хоть более-менее интересной и пойти по банальному сценарию старых черновиков. Или же причиной был необдуманный поступок затуманенного сознания литератора, когда тем вечером он, будучи почти в бреду, сам не понимая зачем, согласился на очередную встречу с этой юной особой и слабой рукой написал на бумажной салфетке свой адрес. Это казалось теперь ему странным, но тогда... Тогда он просто не осознавал, что творит. Всё смешалось в голове, будто на смертельной арене. Знакомые черты лица, тонкая лебединая шея и рыжие кудри, вьющиеся от природы – точно лесавка; этот взгляд, полный какой-то светлой тоски. Он видел её снова и, зачарованный, уже не мог себе сопротивляться. Всё произошло так быстро и нелепо, когда имя слетело с уст, а уставшие глаза с горечью взглянули на обладательницу карамельных глаз; та лишь непонимающе посмотрела на писателя, как ей казалось, пропустившего мимо ушей всё то, что она ему говорила. Сердце дрогнуло, и внутри разлился неприятный липкий хладбергский холод, из-за чего хадаганка невольно передёрнула плечами. И вот теперь, когда мужчина с трудом опустился на кушетку, он, хотя и не подавал почти никаких внешних признаков, показался хадаганке очень уставшим. Если присмотреться, можно было увидеть болезненную бледность лица, будто бы постаревшего за последние несколько дней на добрый десяток лет. Писатель сидел, откинувшись на холодную кожаную спинку дивана, закрыв уставшие глаза, которые резал любой источник света, и тяжело дыша. Грудная клетка высоко вздымалась и резко опускалась, в комнате катастрофически не хватало воздуха. Быть может, в этом виновато отсутствие любых домашних растений, которые он категорически выбрасывал или передаривал, если когда-то получал в подарок, или вечно закрытые и занавешенные окна. Но именно в эту минуту он впервые ощутил эту потребность свежего кислорода. Голова, будто налитая свинцом, казалась очень тяжёлой, при этом возникло ощущение, что кто-то её сдавливает руками. Сердце болезненно закололо, и его удары стали ещё тяжелее. Они выбивали последние силы из почти неподвижного тела. В висках почувствовалась ноющая боль, а вдыхаемый воздух казался слишком густым, каждый вздох давался с трудом. Наконец появилось слабое головокружение, в продолжение которого писатель уже начал терять границу между реальностью Сарнаута и своего воображения и тихо проваливаться в бессознание, но тут он ощутил на своём лбу едва заметное прикосновение, которое запросто можно было списать на больной рассудок, запертый в душной духовой печи и забытый неряшливой хозяйкой. Но голос, прозвучавший совсем рядом, заставил литератора всё же усомниться в промыслах собственной уставшей фантазии, мечущейся в мистовской агонии. Прохладная, как дуновение дайнского ветра, ладонь почти невесомо коснулась кисти руки. Приятный холодок нежно скользнул по коже и тут же растаял, щекотнув запястье, от чего мужчина лишь тяжело вздохнул. В какой-то момент ему захотелось, чтобы этот лёгкий морозец вернулся и больше никуда не уходил. Трепетное ощущение лёгкого ветерка едва ли помогло вернуть хадаганца в нормальное состояние. – Боже, у вас же температура подскочила! – послышалось какое-то непонятное шуршание, звук расстегивающейся молнии и шелест полиэтилена; затем неразборчивое бормотание, и, наконец, вновь зазвучал журчащий, словно весенний ручеёк, девичий голос. – Я схожу в аптеку, нужно купить жаропонижающее, но сначала, я прошу Вас, вернитесь в постель! Фразы распадались на слова, а слова – на звуки, соединяющиеся в непонятные человеческому уху комбинации. Мысли расплывались, но сознание всё никак не могло уснуть, не хотело уходить во тьму. Бессонница, преследующая несчастного романиста, только сильнее подкосила здоровье хадаганца, который уже давно перестал сопротивляться этому, он просто продолжал плыть по течению лишь усиливающегося недуга, отказываясь принимать и уж тем более просить у кого-то помощи. И будто бы не он сейчас опирался о тонкое хадаганское плечо, не его аккуратно сажали на кровать и помогали снять рубашку, неумелыми пальцами расстегивая слишком мелкие пуговицы, и уж явно не его накрывали покрывалом, поправляя под головой подушку. Послышался звук удаляющихся шагов, эхом в голове раздался скрип входной двери. В какой-то момент сквозь душную тьму стал слегка различим чей-то голос, но разобрать слова, что он говорил, не представлялось возможным. Перед глазами мелькнуло лицо с милыми сердцу чертами, после чего плечо обожгло прикосновение руки, и неудачливый писатель наконец растворился во тьме. Смазанная картинка исчезла, и на смену ей пришла такая нежная, убаюкивающая Чернота. Она ласково приобняла его за плечи и трепетно взглянула на бледное усталое лицо, и уложила голову литератора к себе на колени. Почти невесомыми движениями пальцев Темнота неспешно перебирала почти чёрные волосы романиста, тихо, будто бы шевеля одними губами, напевая колыбельную на каком-то непонятном наречии. И когда наконец мелодия оборвалась, Чернота исчезла, на прощание оставив едва ощутимый на щеке поцелуй. Исчезла, но ощущение её присутствия никуда не пропало, она всё ещё была рядом, только невидимо, не материально, а душевно. _________________________ – Даже если звёзды бы погасли на небосклоне, знай, я нашла бы дорогу, чтобы вернуться к тебе, но подумай сам... Разве ты этого заслуживаешь? Ты пуст, как каменисто-песочный ландшафт Язеса. В тебе живут одни демоны вольнодумия. Они убивают тебя, высасывают все соки. Так зачем же мне, скажи на милость, искать к тебе дорогу? Не хочешь ли ты, чтобы я продалась этой нечисти? Если бы я была тебе действительно дорога, неужели ты бы так поступил со мной, лишив шанса на счастье? Ты просто эгоист и сердце у тебя, как лёд на Хладберге, холодное и тёмное, как неспокойный Астрал. Тебя волнуешь только ты сам. И это отвратительно. Как после этого ты ещё смеешь что-то мне говорить о теплоте и заботе? Лучше исчезни с глаз моих, чтобы лишний раз не вызывать разочарование. Просмотреть полную запись
  13. Пытаясь выбраться из неопределённости, ты лишь больше утопаешь в ней. Пойми: спастись самому тебе не под силу. Твоя гордость тебя погубит. Поверь мне. Она – яд твоей жизни и та яма, которую ты сам себе с удовольствием когда-то вырыл, чтобы теперь упасть. – Зачем звал-то? Мы сидим тут уже битый час, а ты за всё это время и слова не сказал, – заметил зэм в кожанке, раздражённо помахивая хвостом, который так не к месту сегодня изнывал от отсутствия активности, а скучающим взглядом блуждая по дешёвому заведению пустующей столовой – в силу своего положения и состояния, которое пусть и скрывалось ото всех, но крайне неумело, он редко бывал в таких заведениях, а потому не любил их и предпочитал избегать. Редкие посетители имперской столовой не рассаживались подальше друг от друга и не говорили почти шёпотом, из-за чего бы создавалась атмосфера полного уединения, как это приятно в приличных эльфийских заведениях высшего света. Напротив, все клиенты были шумны и веселы, из-за чего атмосфера им казалась расслабленной, а двум старым товарищам – довольно напряжённой. К их счастью, все так громко болтали, гоготали и обсуждали события последнего турнира по гоблиноболу, где команда «Айринских бликов» проиграла «Имперской плети», чему они и веселились; таким образом, едва ли кто-то мог расслышать предмет беседы, ведь даже сами говорящие себя слышали плохо. Ораву звуков также разбавлял звон стаканов и тарелок о подносы, разносимые самими клиентами, которые ещё не влились в общий поток бурных обсуждений о недельных происшествиях. Бросив ещё один многозначный взгляд на неразговорчивого знакомого, молодой зэм с алого оттенка длинными волосами-дредами сделал глоток газированного напитка и со вздохом и тихим металлическим шипением шарниров на руках вымолвил, поднимая безразличный взгляд глаз болотного оттенка на сидящего перед ним писателя: – Рассказывай уже... *** – Это только твоя вина в том, что произошло! – привлекательное в своей изысканности лицо совсем ещё молодого зэм исказила гримаса отвращения, он с трудом сдерживался, чтобы не дать себе волю и не нанести пожизненные увечья своему старому товарищу, которого он, правда, таковым больше не считал. Стоявший перед ним молчал, потупив отрешённый и будто бы виноватый взгляд. Внешне он выглядел довольно спокойно, хотя в душе его бушевал настоящий шквал эмоций. Казалось, что внутри него разливался кислотный, токсичный океан, волнами обволакивающий сознание, сжигающий остатки здравого смысла, терпения и самообладания. Ему будто вырвали сердце, заставив весь организм болезненно сжаться, принося невыносимую боль, как душевную, так и физическую. Тело сотрясало мелкой дрожью, а мышцы рук уже начинало сводить от непреодолимого желания врезать этому истеричному зэмишке, которого ещё до недавнего времени он считал лучшим другом всей жизни, в лицо, а лучше просто заставить замолчать навсегда. Сейчас его слишком раздражал этот юнец, да и вообще весь этот разговор. Хотелось банальной тишины и одиночества, дабы выпустить пар, успокоиться, прийти в себя, не нанеся при этом какого-либо значительного ущерба окружающим, которые, к слову, тоже бесили одним своим существованием, а их заинтересованные и наглые простые взгляды в сторону двух старых друзей просто доводили до белого каления. – Как вообще такое ничтожество может ещё продолжать своё существование. Будь я на твоём месте - удавился бы прямо в Оке Мира, чтоб Империя видела своего героя. *** Эти слова эхом отдавались в сознании несчастного писателя, что теперь казался столь беззащитным под напором нахлынувших на него воспоминаний. Лицо его было болезненного бледно-зелёного оттенка, под глазами красовались следы недосыпа и нескольких нервных ночей, проведённых в компании чашки кофе и старинного граммофона, прикупленного им много лет назад в каком-то дешёвом барахольном магазинчик на Суслангере – ох и много удивительного старья там продаётся за бесценок. И всё это было лишь одним из способов забыться, не прибегая к крайнему случаю – употреблению алкоголя, а спирт он не любил, предпочитал аэдовское вино, которое, впрочем, и достать было гораздо труднее. – Ты что-то совсем плох, – аккуратно заметил зэм, приметив на лице собеседника болезненную бедность, придающую ему большую схожесть с покойником, нежели проявляющую хоть какие-то нотки аристократического происхождения. Да и какая аристократия может быть в Империи. Гнусное это слово «аристократия». Ощутив холод, будто волной внезапно окативший всё тело, пронявший до самых костей, брюнет передёрнул плечами. В мозг тут же будто бы впилась огромная швейная игла, плавно входившая в мягкие ткани органа, разрывая материю, и без того постоянно трещащую по швам и находившуюся на грани разрыва. Выражение глаз было крайне странным; непонятно, чего там было больше – испуга иль боли, которая буквально проглядывала в каждой крупинке радужки. – Бросай уже эту дурацкую привычку молчать, – закатив удивительно светящиеся изумрудные глаза к потолку, посоветовал зэм, печально вздыхая и делая очередной напиток холодящего горло напитка. – Тебе нужно высказаться – говори, я для этого и пришёл. У меня вообще-то помимо тебя ещё дела есть. Скоро мчд, у меня много практики с... Да ты их, впрочем, не знаешь. На это хадаганец лишь обречённо вздохнул, как бы признавая собственную глупость, и опустил взгляд, позволяя себе спрятать глаза за густой чёлкой, явно давая понять, что говорить не собирается. – Пф, честное слово, – брезгливо фыркнул зэм, бросая раздражённый взгляд в сторону «собеседника». – Ты ведёшь себе, как юный глупец; подросток, пионеришка, но без всякой чести, который уже давно вырос, но всё ещё не готов отвечать за свои слова. Смерив бывшего товарища пронзительным взглядом крупных нефритовых глаз, зэм лишь разочарованно покачал головой, в такт размахивая хвостом; обречённый вздох вырвался из его груди, и губы, скривившись в подобии недо-улыбки, пролепетали: – Жалкое зрелище. Молодой зэм, скользнув скучающим взглядом по молчащему писателю, на секунду замешкался, будто бы обдумывая, стоит ли произносить слова, так и крутящиеся у него на кончике чёрного языка, в отношении хадаганца, но в итоге лишь поджал губы, нахмурив брови, и быстрыми шагами покинул заведение с сомнительной репутацией, ночью служившее скорее притоном для высшего имперского сословия – пролетариата, пробормотав себе под нос уже на самом пороге, но довольно громко: – Ты ведёшь себя, как плаксивый подросток, честное слово, – и, скривившись, добавил, – Пора бы уже уметь принимать свои решения и их последствия, а не строить из себя не пойми что. Звякнул колокольчик, и входная дверь закрылась за спиной недавнего посетителя. Оставшийся сидеть на своём месте хадаганец как бы не хотел того признавать, но был до глубины души подавлен и даже обижен в некоторой мере услышанными словами. Сердце неприятно защемило, а голову будто кто-то сжал с двух сторон своими невидимыми руками так сильно, что создалось ощущение, будто черепная коробка сейчас не выдержит и даст трещину, развалится на несколько крупных отливающих белизной осколков, слегка забрызганных кровью. Эта картина, нарисовавшаяся в его мозгу ничуть не изменила выражение лица, хотя внутри и раздался нервный смешок, который так и встал комом в горле, не давая вымолвить ни слова, будто перекрывающий кислород. Не вздохнуть, не выдохнуть. Глаза слезились от слишком ярко бьющего потока света электрического светильника прямо в лицо брюнету. Всю ситуацию ещё отягощало то, что он ощущал уже подступающую к нему Лихорадку, плавно обнимающую его за плечи, прикасаясь к коже своими ледяными, как у Смерти, ладонями, несущими отчаяние и боль – сарнаутцу, не упокоение – душе. Мысли о сей неприятной особе, знакомой ему уже немало лет, окончательно погасили ещё едва трепещущий внутренний огонёк, позволяющий писателю хоть как-то сопротивляться Жизни и её жестоким, но далеко не глупым, как многие уверены, шуткам. Явно дававшая знать о себе Болезнь была довольна своей работой и теперь подсказывала уставшему от этого вечного процесса выживания среди людей и, что ещё сложнее, самого себя - идти домой, запереться а четырёх стенах, занавесить окна плотной тканью, чтобы ни один леденящий луч ноябрьского солнца не проникал в квартиру, заварить себе крепкий чёрный чай и улечься в кровать, позволив Лихорадке улечься рядом, дабы уснуть и проснуться в ещё большем ознобе и томительной болью во всем теле. Однако на все эти призывы хадаганец с трудом приглушил в своей голове и, оставив чаевые официанту, поспешил покинуть шумную столовую. Стоило сделать шаг за пределы заведения, и в лицо ударил промёрзлый поток воздуха, так необходимый брюнету. Это был словно глоток воды после долговременной засухи, и теперь литератор нуждался в этом ни чуть не меньше, чем в принятии антибиотиков. Его колотил озноб и вместе с этим всё тело сковывал дикий жар. Казалось, что даже воздух был раскалён до такой степени, что не хотел поступать в лёгкие, дабы не уничтожать там всю микроструктуру. Катастрофически не хватало кислорода, а в голове чувствовалась тяжесть, хотелось упасть наземь да остаться там лежать навсегда, люди ведь не заметят, не захотят помочь, им нет никакого дела до этого валяющегося на газоне разбитого жизнью мужчины. Максимум, на что они способны, когда уже остынет тело – вызвать службу спасения и очаровательных санитарок, но лишь уже с той целью, чтобы просто убрать хладный труп, нарушающий внешний вид главного городского парка. Так и получается, ты лишь мусор для окружающих, и они всегда готовы избавить мир от твоего бесполезного существования. Ведь неоказание помощи умирающему – тоже своего рода убийство. Мы все лишь мертвецы, временно населяющие Сарнаут, но когда придёт время умирать - не она проглотит нас, опускаемых в деревянном ящике в могильную яму, это будут те, кого мы ещё буквально вчера считали своими лучшими друзьями, готовыми всегда прийти на выручку. Но они лишь подбросят горстку чернозёма на твой гроб и уйдут, навсегда, оставляя тебя в одиночестве на дне могилы и стараясь больше никогда не вспоминать. Такова жизнь. Таковы мы. _____________________ – Послушай, твоя слабость – это твоя глупейшая Гордость. Ты не хочешь принимать то, что противоречит твоим якобы убеждениям. Я искренне надеюсь, что ты одумаешься... Пожалуйста, не позволь Гордости задушить тебя. Ты же хочешь быть счастливым вместе? Так выкинь эту побитую подхалимку у себя из головы. Позволь себе стать обычным, нормальным человеком, ведь только тогда мы сможем быть вместе. Просмотреть полную запись
  14. Пытаясь выбраться из неопределённости, ты лишь больше утопаешь в ней. Пойми: спастись самому тебе не под силу. Твоя гордость тебя погубит. Поверь мне. Она – яд твоей жизни и та яма, которую ты сам себе с удовольствием когда-то вырыл, чтобы теперь упасть. – Зачем звал-то? Мы сидим тут уже битый час, а ты за всё это время и слова не сказал, – заметил зэм в кожанке, раздражённо помахивая хвостом, который так не к месту сегодня изнывал от отсутствия активности, а скучающим взглядом блуждая по дешёвому заведению пустующей столовой – в силу своего положения и состояния, которое пусть и скрывалось ото всех, но крайне неумело, он редко бывал в таких заведениях, а потому не любил их и предпочитал избегать. Редкие посетители имперской столовой не рассаживались подальше друг от друга и не говорили почти шёпотом, из-за чего бы создавалась атмосфера полного уединения, как это приятно в приличных эльфийских заведениях высшего света. Напротив, все клиенты были шумны и веселы, из-за чего атмосфера им казалась расслабленной, а двум старым товарищам – довольно напряжённой. К их счастью, все так громко болтали, гоготали и обсуждали события последнего турнира по гоблиноболу, где команда «Айринских бликов» проиграла «Имперской плети», чему они и веселились; таким образом, едва ли кто-то мог расслышать предмет беседы, ведь даже сами говорящие себя слышали плохо. Ораву звуков также разбавлял звон стаканов и тарелок о подносы, разносимые самими клиентами, которые ещё не влились в общий поток бурных обсуждений о недельных происшествиях. Бросив ещё один многозначный взгляд на неразговорчивого знакомого, молодой зэм с алого оттенка длинными волосами-дредами сделал глоток газированного напитка и со вздохом и тихим металлическим шипением шарниров на руках вымолвил, поднимая безразличный взгляд глаз болотного оттенка на сидящего перед ним писателя: – Рассказывай уже... *** – Это только твоя вина в том, что произошло! – привлекательное в своей изысканности лицо совсем ещё молодого зэм исказила гримаса отвращения, он с трудом сдерживался, чтобы не дать себе волю и не нанести пожизненные увечья своему старому товарищу, которого он, правда, таковым больше не считал. Стоявший перед ним молчал, потупив отрешённый и будто бы виноватый взгляд. Внешне он выглядел довольно спокойно, хотя в душе его бушевал настоящий шквал эмоций. Казалось, что внутри него разливался кислотный, токсичный океан, волнами обволакивающий сознание, сжигающий остатки здравого смысла, терпения и самообладания. Ему будто вырвали сердце, заставив весь организм болезненно сжаться, принося невыносимую боль, как душевную, так и физическую. Тело сотрясало мелкой дрожью, а мышцы рук уже начинало сводить от непреодолимого желания врезать этому истеричному зэмишке, которого ещё до недавнего времени он считал лучшим другом всей жизни, в лицо, а лучше просто заставить замолчать навсегда. Сейчас его слишком раздражал этот юнец, да и вообще весь этот разговор. Хотелось банальной тишины и одиночества, дабы выпустить пар, успокоиться, прийти в себя, не нанеся при этом какого-либо значительного ущерба окружающим, которые, к слову, тоже бесили одним своим существованием, а их заинтересованные и наглые простые взгляды в сторону двух старых друзей просто доводили до белого каления. – Как вообще такое ничтожество может ещё продолжать своё существование. Будь я на твоём месте - удавился бы прямо в Оке Мира, чтоб Империя видела своего героя. *** Эти слова эхом отдавались в сознании несчастного писателя, что теперь казался столь беззащитным под напором нахлынувших на него воспоминаний. Лицо его было болезненного бледно-зелёного оттенка, под глазами красовались следы недосыпа и нескольких нервных ночей, проведённых в компании чашки кофе и старинного граммофона, прикупленного им много лет назад в каком-то дешёвом барахольном магазинчик на Суслангере – ох и много удивительного старья там продаётся за бесценок. И всё это было лишь одним из способов забыться, не прибегая к крайнему случаю – употреблению алкоголя, а спирт он не любил, предпочитал аэдовское вино, которое, впрочем, и достать было гораздо труднее. – Ты что-то совсем плох, – аккуратно заметил зэм, приметив на лице собеседника болезненную бедность, придающую ему большую схожесть с покойником, нежели проявляющую хоть какие-то нотки аристократического происхождения. Да и какая аристократия может быть в Империи. Гнусное это слово «аристократия». Ощутив холод, будто волной внезапно окативший всё тело, пронявший до самых костей, брюнет передёрнул плечами. В мозг тут же будто бы впилась огромная швейная игла, плавно входившая в мягкие ткани органа, разрывая материю, и без того постоянно трещащую по швам и находившуюся на грани разрыва. Выражение глаз было крайне странным; непонятно, чего там было больше – испуга иль боли, которая буквально проглядывала в каждой крупинке радужки. – Бросай уже эту дурацкую привычку молчать, – закатив удивительно светящиеся изумрудные глаза к потолку, посоветовал зэм, печально вздыхая и делая очередной напиток холодящего горло напитка. – Тебе нужно высказаться – говори, я для этого и пришёл. У меня вообще-то помимо тебя ещё дела есть. Скоро мчд, у меня много практики с... Да ты их, впрочем, не знаешь. На это хадаганец лишь обречённо вздохнул, как бы признавая собственную глупость, и опустил взгляд, позволяя себе спрятать глаза за густой чёлкой, явно давая понять, что говорить не собирается. – Пф, честное слово, – брезгливо фыркнул зэм, бросая раздражённый взгляд в сторону «собеседника». – Ты ведёшь себе, как юный глупец; подросток, пионеришка, но без всякой чести, который уже давно вырос, но всё ещё не готов отвечать за свои слова. Смерив бывшего товарища пронзительным взглядом крупных нефритовых глаз, зэм лишь разочарованно покачал головой, в такт размахивая хвостом; обречённый вздох вырвался из его груди, и губы, скривившись в подобии недо-улыбки, пролепетали: – Жалкое зрелище. Молодой зэм, скользнув скучающим взглядом по молчащему писателю, на секунду замешкался, будто бы обдумывая, стоит ли произносить слова, так и крутящиеся у него на кончике чёрного языка, в отношении хадаганца, но в итоге лишь поджал губы, нахмурив брови, и быстрыми шагами покинул заведение с сомнительной репутацией, ночью служившее скорее притоном для высшего имперского сословия – пролетариата, пробормотав себе под нос уже на самом пороге, но довольно громко: – Ты ведёшь себя, как плаксивый подросток, честное слово, – и, скривившись, добавил, – Пора бы уже уметь принимать свои решения и их последствия, а не строить из себя не пойми что. Звякнул колокольчик, и входная дверь закрылась за спиной недавнего посетителя. Оставшийся сидеть на своём месте хадаганец как бы не хотел того признавать, но был до глубины души подавлен и даже обижен в некоторой мере услышанными словами. Сердце неприятно защемило, а голову будто кто-то сжал с двух сторон своими невидимыми руками так сильно, что создалось ощущение, будто черепная коробка сейчас не выдержит и даст трещину, развалится на несколько крупных отливающих белизной осколков, слегка забрызганных кровью. Эта картина, нарисовавшаяся в его мозгу ничуть не изменила выражение лица, хотя внутри и раздался нервный смешок, который так и встал комом в горле, не давая вымолвить ни слова, будто перекрывающий кислород. Не вздохнуть, не выдохнуть. Глаза слезились от слишком ярко бьющего потока света электрического светильника прямо в лицо брюнету. Всю ситуацию ещё отягощало то, что он ощущал уже подступающую к нему Лихорадку, плавно обнимающую его за плечи, прикасаясь к коже своими ледяными, как у Смерти, ладонями, несущими отчаяние и боль – сарнаутцу, не упокоение – душе. Мысли о сей неприятной особе, знакомой ему уже немало лет, окончательно погасили ещё едва трепещущий внутренний огонёк, позволяющий писателю хоть как-то сопротивляться Жизни и её жестоким, но далеко не глупым, как многие уверены, шуткам. Явно дававшая знать о себе Болезнь была довольна своей работой и теперь подсказывала уставшему от этого вечного процесса выживания среди людей и, что ещё сложнее, самого себя - идти домой, запереться а четырёх стенах, занавесить окна плотной тканью, чтобы ни один леденящий луч ноябрьского солнца не проникал в квартиру, заварить себе крепкий чёрный чай и улечься в кровать, позволив Лихорадке улечься рядом, дабы уснуть и проснуться в ещё большем ознобе и томительной болью во всем теле. Однако на все эти призывы хадаганец с трудом приглушил в своей голове и, оставив чаевые официанту, поспешил покинуть шумную столовую. Стоило сделать шаг за пределы заведения, и в лицо ударил промёрзлый поток воздуха, так необходимый брюнету. Это был словно глоток воды после долговременной засухи, и теперь литератор нуждался в этом ни чуть не меньше, чем в принятии антибиотиков. Его колотил озноб и вместе с этим всё тело сковывал дикий жар. Казалось, что даже воздух был раскалён до такой степени, что не хотел поступать в лёгкие, дабы не уничтожать там всю микроструктуру. Катастрофически не хватало кислорода, а в голове чувствовалась тяжесть, хотелось упасть наземь да остаться там лежать навсегда, люди ведь не заметят, не захотят помочь, им нет никакого дела до этого валяющегося на газоне разбитого жизнью мужчины. Максимум, на что они способны, когда уже остынет тело – вызвать службу спасения и очаровательных санитарок, но лишь уже с той целью, чтобы просто убрать хладный труп, нарушающий внешний вид главного городского парка. Так и получается, ты лишь мусор для окружающих, и они всегда готовы избавить мир от твоего бесполезного существования. Ведь неоказание помощи умирающему – тоже своего рода убийство. Мы все лишь мертвецы, временно населяющие Сарнаут, но когда придёт время умирать - не она проглотит нас, опускаемых в деревянном ящике в могильную яму, это будут те, кого мы ещё буквально вчера считали своими лучшими друзьями, готовыми всегда прийти на выручку. Но они лишь подбросят горстку чернозёма на твой гроб и уйдут, навсегда, оставляя тебя в одиночестве на дне могилы и стараясь больше никогда не вспоминать. Такова жизнь. Таковы мы. _____________________ – Послушай, твоя слабость – это твоя глупейшая Гордость. Ты не хочешь принимать то, что противоречит твоим якобы убеждениям. Я искренне надеюсь, что ты одумаешься... Пожалуйста, не позволь Гордости задушить тебя. Ты же хочешь быть счастливым вместе? Так выкинь эту побитую подхалимку у себя из головы. Позволь себе стать обычным, нормальным человеком, ведь только тогда мы сможем быть вместе.
  15. Я готов был с тобой пить агрессию бокалами; на завтрак, обед и ужин, ибо слаще сего напитка мне не пришлось отведать в жизни. Я стал агрессозависимым и, кажется, немного слабым. Тем вечером он вернулся домой полностью опустошённый, с трудом держась на ногах. Мысли путались, а сознание отказывалось признавать себя трезвым, всё сильнее затуманивая рассудок и лишая несчастного, как ему казалось, писателя всякой возможности сопротивляться. Голова раскалывалась, словно неумелый кудесник решил сшить своей острой иглой остатки ещё работоспособных участков мозга, желая сохранить в беспамятстве последние крупицы здравого смысла. Но что-то пошло не так... Всё всегда идёт не так. Не так, как нам хотелось бы. И теперь он тонул в своих воспоминаниях, захлебывался ими, забыв о часах и минутах, забыв обо всём на свете. Его вновь тянуло на дно океана под названием «память», с головой накрывало волной цунами. И когда Прошлое протянула к нему руки и трепетно заключила в свои железные объятия, почти лишающие кислорода и забирающие последние жизненные силы, хадаганец позволил себе сдаться. Он сделал глубокий вдох и устало закрыл глаза; пред его взором вновь возник образ молодой девушки, смотревшей на него с неприкрытой жалостью, состраданием, будто бы желавшей разделить сию тяжёлую участь, соединить судьбы, дабы переболеть скорбь вместе. И когда не осталось сил даже думать, госпожа Время остановила для него секундную стрелку. Темнота незаметно быстро накрыла его своей подвенечной шалью, утащила за собой в Тартарары. *** – Я лишь хочу Вам помочь. – твёрдо заявила кареглазая, преграждая путь к выходу – Мне не нужна Ваша... – стараясь не сорваться на крик, медленно проговорил хадаганец, но его бесцеремонно прервали. – Нужна! – уверенно заявила она, подаваясь вперёд, как бы бросая вызов собеседнику. – Нельзя оставлять человека в одиночестве. – Я не одинок, – злостно огрызнулся писатель, особой интонацией выделяя отрицательную частицу. Его мозг кипел, терпение достигло своей крайней точки, и теперь он был готов задушить эту надоедливую девчонку собственными руками. – Нет, одиноки! – выкрикнула хадаганка, с грохотом ударяя книгой по столу, совсем не понимая, какой опасности сейчас подвергает собственное существование. – Оставьте меня в покое! – буквально прорычал взбешенный . – Вы мне никто! Не трогайте меня! Мои проблемы – это мои проблемы! Мои! Понимаете? – Выслушайте меня хотя бы раз, – возмутилась рыжеволосая, больше напоминающая сейчас огненную бестию, – Вы всё время убегаете от проблем, от собственных мыслей, Вы являетесь ко мне в общежитие, беспокоя чужой сон, в нетрезвом состоянии, кричите на меня, унижаете и оскорбляете! Почему, – девушка инстинктивно подалась вперед грудью, повышая голос и устремляя на писателя гневный взгляд своих потемневших от ярости глаз, – Вы лезете в мою жизнь?! Будь у меня муж, он бы давно выгнал Вас, если б только знал, что Вы себе позволяете! – Так валите да хоть к Нихазу и всем его прихвостням, я не желаю Вас больше видеть! – громом молний раздалось заявление, ставшее последней каплей, решающей весь исход разговора. Хадаганец резко двинулся к двери, собираясь грубо отстранить взбесившую его особу в сторону любыми способами, но та лишь устремилась ему навстречу, гневно сверкая глазами. И когда они оказались в предельной близости, а прерывистое дыхание обоих достигло слуха, молодая хадаганка внезапно сделала рывок вперёд и толкнула его к стене прихожей с неимоверной силой, отчего хадаганец тихо охнул перед тем как потерять сознание. Она никогда не думала о том, что обладает магией. И Судьба выронила из рук бокал вина в сие же мгновение, и ярко-алое пятно неспешно расползлось по кружевной белой скатерти невинного семейного счастья. Словно кровь покрыла чистый хрусталь души, и тогда уже стало понятно, что стереть сей след уже никому не по силам, ни ей, ни ему... Очаровательные черты приняли виноватое выражение, после чего обрушили нещадный шквал эмоций на обладательницу глаз цвета молочного шоколада с медовыми крупицами. Буквально за несколько секунд на её лице промелькнули страх, смущение и потерянность, быстро перешедшая в панику. Взгляд заметался по комнате, будто бы в поисках необходимого спасения, вещи, за которую можно было бы зацепиться, чтобы хоть как-то успокоить своё возбужденное сознание, утихомирить с неистовой силой бьющееся сердце, уравнять сбившееся дыхание. Он тихо простонал и с трудом разлепил глаза, медленно приходя в себя. Хадаганка тут же напустила на себя серьёзный вид, смыв с лица всякую тень сожаления или сочувствия. В её голове мелькнула мысль, что лучше бы он отключился насовсем, только тогда было бы непонятно, куда девать тело, но с этой проблемой она бы и то разбиралась куда с большим удовольствием, чем с нынешней. – Уходите, – наконец вымолвила она настолько строго, насколько смогла, но голос всё равно предательски дрогнул, а глаза увлажнились. Сделав глубокий вдох, давшийся ей с трудом, рыжеволосая ещё раз попросила, уже более настойчиво, чем в прошлый раз, чётко выговаривая все буквы. – Я попрошу Вас удалиться. Больше никогда не появляйтесь на пороге моего жилища. Да и на пороге моей жизни тоже, будьте уж добры, никогда не появляться. Обиженно хлопнула входная дверь. И хадаганец не спеша направился к лестничной клетке, уже плохо соображая, что делает и куда собирается идти в столь лютый зимний вечер без куртки иль пальто, оставив верхнюю часть своего гардероба в тёплой квартире с бежевыми обоями в прихожей. Он медленно спускался вниз, с трудом переставляя ноги, а из квартиры в это время всё ещё доносить слабые, едва различимые всхлипы и душераздирающий в своей тишине плач. *** Хадаганец слабо вздохнул, хотя это больше напоминало стон, стон горечи и разочарования. Ему вспомнились мягкие рыжие кудри и на какой-то момент показалось, что он вновь ощутил этот мягкий, нежный аромат карамели. Но это было лишь видение. И стоило ему открыть глаза, как мир вновь приобрёл свои печальные серые краски, а стрелка часов возобновила путь по лёгкому толчку Времени. Слабый свет от торшерной лампы, такой, которая была в абсолютно каждом доме, создавал особую атмосферу тишины и спокойствия, оставляя большую часть пространства в тени или приглушённых красках. Лишь тёмные контуры кресла и сидящий в нём хадаганский угрюмый силуэт, откинувшийся на спинку да запрокинувший голову, особо чётко выделялись на фоне общего серого интерьера. Мёртвую, как призраки Колыбели, тишину нарушали лишь секундные стрелки часов, отбивая свой извечный, но за века ещё не надоевший сарнаутцам ритм, отсчитывающий минуты твоей жизни, возможно, последние. Взгляд неполноценного, как его когда-то называла до сих пор самая любимая во всём Сарнауте хадаганка, слуги Империи не спеша блуждал по квартире, скользя по уже давно знакомым очертаниям мебели, пока не наткнулся на окно. В этот момент будто что-то щёлкнуло в сознании уставшего романтика, и он, сам плохо осознавая причину своих действий, вдруг встал и направился к входной двери, по пути накидывая на плечи чёрное пальто, в кармане которого лежал потрепанный жизнью серенький с голубыми начертанными на нём рунами камень телепортации. Раздался характерный скрип, и уже через несколько минут хадаганец, громко хлопнув входной дверью – писателю посчастливилось жить в одном из лучших районов Незебграда, его дом, то есть тот дом, где ему была выделена квартира, был пускай и не в ближайших рядах у центра, но в пешей доступности, и чтобы дойти до главных, так сказать, достопримечательностей, ему требовалось от силы минут десять или пятнадцать, – вышел на крыльцо парадной, полной грудью вдыхая промерзлый ноябрьский воздух. В лицо тут же ударил слабый поток холодного ветра, отрезвляя сознание брюнета, возвращая его в реальный мир. Тяжело вздохнув, хадаганец устало покачнулся на носках чёрных лакированных ботинок, и устремил взгляд на небо чьи краски уже сгущались, погружая весь окружающий мир в успокаивающую глаз практически нихазовскую тьму. И сердце вновь неприятно кольнуло, а Прошлое, слабо улыбнувшись, легонько коснулась мужского плеча своей почти невесомой ладонью и буквально выдохнула лишь несколько слов: – Первый снег... В воздухе стройными балеринами в белых пачках кружились снежинки в своём таинственном танце. Они исчезали, растворяясь во тьме, не долетая до выложенного плиткой покрытия, умирая по пути к конечной цели своего существования. Писатель нервно передёрнул плечами и запустил руку в карман в поисках золотых монет – нужно было найти телефонный аппарат. На весь Незебград их было совсем немного, но хадаганец точно знал в лицо одного из владельцев личной копии такой чудо-машины. Сейчас ему необходимо было сделать звонок. И позвонить он мог только одному человеку. Несколько золотых монет опустились в специальное отверстие и весело зазвенели, проваливаясь в желудок металлического механизма – не даром же Империя славится отменными механиками. Пальцы набрали выученный наизусть ещё давно номер и приложили бледно-голубоватую телефонную трубку к уху. На той стороне провода раздались протяжные гудки, оповещающие о подходящем вызове, потом послышался какой-то треск, шорох и шелест, и уже буквально через несколько секунд на другом конце провода раздался сонный мужской голос, явно недовольный тем, что его потревожили в столь поздний для него час. – И в чём же причина твоего внезапного внимания к моей скромной персоне, позволь поинтересоваться? – раздражительно осведомился собеседник, борясь с желанием тут же повесить трубку. Он знал, кто ему звонит, понимал это. Учитывая время и неожиданность звонка, едва ли это мог бы быть кто-то другой... – Мне нужна твоя помощь, – с трудом выдавливая из себя слова, искренне стараясь не язвить и не допустить лишней резкости в голосе, проговорил писатель, испытывая не менее сильное желание отключиться и больше никогда даже не набирать прекрасно знакомый ему номер; стереть его из списка телефонных адресатов да и из своей собственной памяти, желательно, тоже. – Да неужели? ________________ Если тебе когда-нибудь понадобится совет, у тебя всегда есть возможность позвонить человеку и попросить его помощи. Но кому звонить? – спросишь ты. Тебе уже известно его имя. Это тот, о ком ты подумал в первую очередь, задавшись этим вопросом.