Угрюмый Холст

User
  • Content Count

    3
  • Joined

  • Last visited

  • Days Won

    1

Recent Profile Visitors

71 profile views
  1. Угрюмый Холст

    Пасхалки Темноводья, ч. 1

    Мир Аллодов Онлайн, а именно Сарнаут, наполнен разнопёрстным сонмом персонажей – мифических и сказочных существ, зачастую имеющих реальные прототипы мест и нпс. Порой они лежат на самой поверхности, порой стоит прежде вдуматься, чем их распознать. И я предлагаю начать в этой части с самых простых и очевидных пасхалок Темноводья. Калинов мост Согласно квесту, выданному герою Велеславом Капищевым в Слободке, Вашему персонажу предстоит убить трёхглавого Змея Аспида на Калиновом мосту, расположенном на севере Темноводья. Калинов мост, помещённый в разномастный мир Кватоха является прямой отсылкой к славянской мифологии. Периодически фигурирующий в русских сказках и былинах, он соединяет мир живых и мир мёртвых и перекинут через Огненную реку, иначе – речку Смородину. В действительности название «Смородина» не имеет отношение к ягодному кусту. Древнерусское слово «смород» имеет этимологические корни от слова «смага» - огонь, или пламя, так же обозначающего такие понятия, как дым или сильный резкий запах – смрад. В сборнике русских народных сказок река Смородина описывается так: «Не вода в реке бежит, а огонь горит, выше лесу пламя полыхает» Да и само название моста происходит не от ягоды калины, а от древнерусского слова «кали́ть». В древнерусском языке слово «калина» означало раскаленное состояние металла. А так как, по преданиям, мост был перекинут через Огненную реку, то таким образом он, нагреваясь, раскалялся, отчего и был назван Калиновым мостом. Мост, являющийся границей, охраняется Трёхглавым Змеем, в Аллодах Аспидом, своеобразным аналогом Цербера. Согласно одной теории, по этому мосту души переходят в царство мёртвых. Согласно другой, именно здесь герои сдерживают угрожающие добру силы зла, представленные в образе различных змеев. В игре, впрочем же, можно слить две теории воедино и воплотить их, погибнув в битве со Змеем. На территории так называемого «мёртвого» мира проживают и другие такие широко известные сказочные персонажи, как Ядвига Крамольская (Баба Яга), а в живом мире можно найти Царевну лягушку, Серого волка и прочих героев, кои на деле столь знакомы простому обывателю. Ядвига Крамольская Хозяйка леса, повелительница зверей и птиц, охранительница границ царства Смерти. Сейчас речь пойдёт о самой известной представительнице сил зла славянской мифологии и фольклоре. В тридесятом царстве за огненной рекой Смородиной, в Глухомани Темноводья обитает прозванная в Аллодах Ядвигой Крамольской Баба Яга – неприглядная старуха, уподобляющаяся ведьме, колдунье. Задание на её убийство можно получить у Ивана Царевского в Слободке, страстно желающего смерти старухи, чьё проклятие лежит на возлюбленной нпс – Василисе. Впрочем, помимо роли Ядвиги в народных сказках, существует несколько отличных друг от друга взглядов на возникновение образа лесной колдуньи. Довольно увлекательной может показаться версия, согласно которой образ Бабы Яги возник благодаря языческим погребальным обрядам финно-угорских народов. Считалось, что души мертвецов способны мстить живым людям. Если человек еще при жизни обладал темной сверхъестественное силой, то после смерти его душа будет блуждать в поисках нового пристанища и, в случае, если не найдёт такового, то вполне вероятно, что он упустит возможность утянуть с собой в загробный мир и живого человека. Дабы успокоить мертвого духа, люди изготавливали женскую куклу, одевали её в шубу мехом наружу и замуровывали в погребальную избу без окон и дверей. Так неспокойная душа сможет вселиться в игрушку, которая, будучи неспособной боле вырваться наружу, более не будет беспокоить мир живых. Подобные избушки ставили далеко от поселений, глубоко в чаще леса, а саму конструкцию ставили на стволы подрубленных деревьев, после чего окуривали их можжевельником. Так, ноги у избы были не куриные, а именно курьи. Что, впрочем, позже забылось по истечению времени. Самая же распространённая теория такова: в древности умерших хоронили в домовинах (сродни современному украинскому «домовина» — гроб), расположенных над землёй на высоких пнях с выглядывающими из-под земли корнями, похожими на куриные ноги. Дома ставились таким образом, чтобы отверстие в них было обращено в противоположную от поселения сторону, к лесу. Так можно сделать вывод, Баба-яга — это умерший предок. Согласно другим сведениям, у части славянских племён Яга считалась жрицей, руководившей обрядом кремации мёртвых Баба-Яга внутри такой избы была одновременно живой и мёртвой: она лежала неподвижно и не видела вошедшего из мира живых (ибо живые не видят мёртвых, мёртвые не видят живых), пока не чуяла «русский дух», а всем известно, что как живым неприятен запах мёртвых, так и наоборот. Образ Бабы-Яги принадлежит сразу к двум мирам, и это видно по местоположению избы на карте Темноводья. С одной стороны, она находится за границей мира живых (напомню, что границей является Калинов мост), с другой стороны, избушка всё же расположена сравнительно недалеко от реки Смородины, что говорит об её относительной близости к действительному миру. Странная лягушка, Василиса Мудрова и Иван Царевский Широко использующийся в сказках образ Василисы Премудрой не избежал включения себя в сюжетную ветку АО и нашёл своё пристанище, как это ни удивительно, конечно же, в едва ли не самой или самой сказочной локации Сарнаута – Темноводье. Основными действующими лицами представленной в игре сказки являются: Иван Царевский, Василиса Мудрова, изначально представленная нам в качестве Странной лягушки, и Ядвига Крамольская. История начинается с квеста под названием «Горе-стрелок» и выдаётся герою Иваном в Слободке. Цель его достаточно проста – отыскать стрелу в Гнилых Топях. Там игрок уже сталкивается с Лягушкой, наречённой невестой Царевского, относит её к нему, а после отправляется на убийство Ядвиги Крамольской, дабы снять проклятие с Василисы. Говоря о Василисе, логично предположить, что фамилия – Мудрова – является трансформированной версией от «Премудрая». А именно Василиса Премудрая фигурирует в русской народной сказке «Царевна лягушка», что наталкивает на мысль, что за основу взят сюжет именно этого элемента народного фольклора. В сказке же дело обстоит примерно так: У царя было три сына (о двух прочих братьях есть упоминание в монологе Ивана Царевского при выдаче квеста «Горе-стрелок», там же есть и упоминание о самой традиции выбирать себе жён). Пошли они в чистое поле, пустили по стреле, но из младшенького снайпер был так себе (в контрстрайк, видать, не доиграл в свои годы), а потому всем достались невесты приличные, одному Ивану, как ему показалось, не повезло. Однако против воли отца не пойдёшь, пришлось царевичу жениться на лягушке. После царь два испытания для жён устроил, на роль лучшей рукодельницы и хозяюшки, а в конце концов, отметив, что лучше всех с заданиями справилась лягушка, устроил пир. Василиса явилась туда в своём истинном обличье, Иван же, сплоховав, нарушил своё обещание и в печи сжёг лягушачью шкурку, из-за чего потом ему ещё долго пришлось вызволять свою возлюбленную из лап зачаровавшего её Кощея Бессмертного и тут нужно сделать главный акцент. В сказке Баба Яга помогла царевичу, а заколдовал Василису Премудрую конкретно кощей, и именно его смерть и пришлось-то искать Ивану. В версии игры же вина проклятья висит на Ядвиге Крамольской, ну что ж... Фольклор он на то и фольклор, чтобы видоизменяться со временем, а данную отсылку можно считать разобранной. Золотая рыбка и призрак Рыбака Детская сказка о рыбаке и рыбке давно уже обрела статус едва ли не народного творчества, глубоко проникнув в русский литературный базис. Неудивительно, что творчество А. С. Пушкина нашло своё место во Вселенной Сарнаута. Впрочем, в игре его, конечно же, переиначили. АО-шная версия сказки имеет общее начало с Пушкинской. Далее идёт краткое описание действия с вставками цитат из квеста. Согласно словам призрака рыбака, он однажды закинул в море невод. Пришёл невод не пустой, с рыбкой непростой - золотой. Старик со старухой обрадовались! Одарила их рыбка новым корытом, новой избой. Жить бы да поживать. Но Евдокиюшка... Стала требовать всё больше и больше: терем в столице, свирепых и загорелых стражников-хадаганцев на парадное крыльцо... Тогда-то терпение рыбки и лопнуло, отняла у семейства всё. Остались они у разбитого корыта. Ум Евдокиюшки вконец помутился, прокляла своего верного старика, прокляла и... зарубила. Но только утверждает рыбак, будто не виновата старуха, словно злой дух завладел ею. Его нужно накормить, насытить, и он исчезнет. «Пена морская да ветер штормовой нашептали мне: недалеко от берега покоится на дне старинный корабль. А внутри - сундук золота. Пожалуйста, найди его и отнеси моей Евдокиюшке, сделай милость» Собственно, после выполнения задания дух из старухи изгоняется и она с ужасом осознаёт, что убила своего мужа и начинает плакаться о жестокой судьбинушке. Символично и наименование героини – Евдокия Огрызкова. Вероятно, фамилия, в данном случае, является говорящей, а следовательно, характеризует до отвращения жадный старушечий характер, никогда не приводящий ни к чему хорошему. Что довольно интересно. В действительной сказке всё закончилось ещё на этапе отбирания золотой рыбкой всего полученного за желания. АО же с творческим подходом видоизменило историю, поместив его в свою крайне красочную и композиционно сложную Вселенную, которую мы все вечно любим своей (тавтология) невзаимной любовью. Мокруха Помимо проработанных сюжетных веток, уже представляющих из себя отсылки к элементам народного творчества, в Аллодах Онлайн есть и лишь легко обозначенные отсылки, которые графически ещё не доработаны. Примером тому является Мокруха. В игре Мокруха представлена в виде простой лягушки-босса, с которой вам может выпасть немного синего одеяния при удачном стечении обстоятельств (если вы до неё доберётесь и она будет на месте, потому что в первую мою попытку добыть фотографию этого странного существа – я не обнаружила её не месте). Однако всё не так просто, как может показаться на первый взгляд. Что немаловажно, так это то, что Мокруха упоминается в поверьях Новгородчины и Вологодчины, а так как столица Лиги – Новгород, а Темноводье – приближенная к нему территория, следовательно, этот персонаж был добавлен сюда не случайно. Согласно мифологическим описаниям, Мокруха может быть похожа на кикимору и является духом, обычно появляющимся в домах ночью (это в игре, к моему большому сожалению, никак пока ещё не обыграно). Вообще в названии мокрухи подчеркивается ее связь с водой. Если верить поверьям, то она всегда оставляла мокрое пятно на месте, где сидела. В славянской же мифологии она имела облик женщины, пусть и не столь прекрасной, но уж явно не лягушки. Поэтому пока в игре мы можем наслаждаться только названием этого моба, ну, и знанием, что здесь она находится неспроста. Не даром и окружено её место обитания водой. Не хватает вот только избы и должного внешнего вида. Продолжение следует
  2. Угрюмый Холст

    Пасхалки Темноводья, ч. 1

    Мир Аллодов Онлайн, а именно Сарнаут, наполнен разнопёрстным сонмом персонажей – мифических и сказочных существ, зачастую имеющих реальные прототипы мест и нпс. Порой они лежат на самой поверхности, порой стоит прежде вдуматься, чем их распознать. И я предлагаю начать в этой части с самых простых и очевидных пасхалок Темноводья. Калинов мост Согласно квесту, выданному герою Велеславом Капищевым в Слободке, Вашему персонажу предстоит убить трёхглавого Змея Аспида на Калиновом мосту, расположенном на севере Темноводья. Калинов мост, помещённый в разномастный мир Кватоха является прямой отсылкой к славянской мифологии. Периодически фигурирующий в русских сказках и былинах, он соединяет мир живых и мир мёртвых и перекинут через Огненную реку, иначе – речку Смородину. В действительности название «Смородина» не имеет отношение к ягодному кусту. Древнерусское слово «смород» имеет этимологические корни от слова «смага» - огонь, или пламя, так же обозначающего такие понятия, как дым или сильный резкий запах – смрад. В сборнике русских народных сказок река Смородина описывается так: «Не вода в реке бежит, а огонь горит, выше лесу пламя полыхает» Да и само название моста происходит не от ягоды калины, а от древнерусского слова «кали́ть». В древнерусском языке слово «калина» означало раскаленное состояние металла. А так как, по преданиям, мост был перекинут через Огненную реку, то таким образом он, нагреваясь, раскалялся, отчего и был назван Калиновым мостом. Мост, являющийся границей, охраняется Трёхглавым Змеем, в Аллодах Аспидом, своеобразным аналогом Цербера. Согласно одной теории, по этому мосту души переходят в царство мёртвых. Согласно другой, именно здесь герои сдерживают угрожающие добру силы зла, представленные в образе различных змеев. В игре, впрочем же, можно слить две теории воедино и воплотить их, погибнув в битве со Змеем. На территории так называемого «мёртвого» мира проживают и другие такие широко известные сказочные персонажи, как Ядвига Крамольская (Баба Яга), а в живом мире можно найти Царевну лягушку, Серого волка и прочих героев, кои на деле столь знакомы простому обывателю. Ядвига Крамольская Хозяйка леса, повелительница зверей и птиц, охранительница границ царства Смерти. Сейчас речь пойдёт о самой известной представительнице сил зла славянской мифологии и фольклоре. В тридесятом царстве за огненной рекой Смородиной, в Глухомани Темноводья обитает прозванная в Аллодах Ядвигой Крамольской Баба Яга – неприглядная старуха, уподобляющаяся ведьме, колдунье. Задание на её убийство можно получить у Ивана Царевского в Слободке, страстно желающего смерти старухи, чьё проклятие лежит на возлюбленной нпс – Василисе. Впрочем, помимо роли Ядвиги в народных сказках, существует несколько отличных друг от друга взглядов на возникновение образа лесной колдуньи. Довольно увлекательной может показаться версия, согласно которой образ Бабы Яги возник благодаря языческим погребальным обрядам финно-угорских народов. Считалось, что души мертвецов способны мстить живым людям. Если человек еще при жизни обладал темной сверхъестественное силой, то после смерти его душа будет блуждать в поисках нового пристанища и, в случае, если не найдёт такового, то вполне вероятно, что он упустит возможность утянуть с собой в загробный мир и живого человека. Дабы успокоить мертвого духа, люди изготавливали женскую куклу, одевали её в шубу мехом наружу и замуровывали в погребальную избу без окон и дверей. Так неспокойная душа сможет вселиться в игрушку, которая, будучи неспособной боле вырваться наружу, более не будет беспокоить мир живых. Подобные избушки ставили далеко от поселений, глубоко в чаще леса, а саму конструкцию ставили на стволы подрубленных деревьев, после чего окуривали их можжевельником. Так, ноги у избы были не куриные, а именно курьи. Что, впрочем, позже забылось по истечению времени. Самая же распространённая теория такова: в древности умерших хоронили в домовинах (сродни современному украинскому «домовина» — гроб), расположенных над землёй на высоких пнях с выглядывающими из-под земли корнями, похожими на куриные ноги. Дома ставились таким образом, чтобы отверстие в них было обращено в противоположную от поселения сторону, к лесу. Так можно сделать вывод, Баба-яга — это умерший предок. Согласно другим сведениям, у части славянских племён Яга считалась жрицей, руководившей обрядом кремации мёртвых Баба-Яга внутри такой избы была одновременно живой и мёртвой: она лежала неподвижно и не видела вошедшего из мира живых (ибо живые не видят мёртвых, мёртвые не видят живых), пока не чуяла «русский дух», а всем известно, что как живым неприятен запах мёртвых, так и наоборот. Образ Бабы-Яги принадлежит сразу к двум мирам, и это видно по местоположению избы на карте Темноводья. С одной стороны, она находится за границей мира живых (напомню, что границей является Калинов мост), с другой стороны, избушка всё же расположена сравнительно недалеко от реки Смородины, что говорит об её относительной близости к действительному миру. Странная лягушка, Василиса Мудрова и Иван Царевский Широко использующийся в сказках образ Василисы Премудрой не избежал включения себя в сюжетную ветку АО и нашёл своё пристанище, как это ни удивительно, конечно же, в едва ли не самой или самой сказочной локации Сарнаута – Темноводье. Основными действующими лицами представленной в игре сказки являются: Иван Царевский, Василиса Мудрова, изначально представленная нам в качестве Странной лягушки, и Ядвига Крамольская. История начинается с квеста под названием «Горе-стрелок» и выдаётся герою Иваном в Слободке. Цель его достаточно проста – отыскать стрелу в Гнилых Топях. Там игрок уже сталкивается с Лягушкой, наречённой невестой Царевского, относит её к нему, а после отправляется на убийство Ядвиги Крамольской, дабы снять проклятие с Василисы. Говоря о Василисе, логично предположить, что фамилия – Мудрова – является трансформированной версией от «Премудрая». А именно Василиса Премудрая фигурирует в русской народной сказке «Царевна лягушка», что наталкивает на мысль, что за основу взят сюжет именно этого элемента народного фольклора. В сказке же дело обстоит примерно так: У царя было три сына (о двух прочих братьях есть упоминание в монологе Ивана Царевского при выдаче квеста «Горе-стрелок», там же есть и упоминание о самой традиции выбирать себе жён). Пошли они в чистое поле, пустили по стреле, но из младшенького снайпер был так себе (в контрстрайк, видать, не доиграл в свои годы), а потому всем достались невесты приличные, одному Ивану, как ему показалось, не повезло. Однако против воли отца не пойдёшь, пришлось царевичу жениться на лягушке. После царь два испытания для жён устроил, на роль лучшей рукодельницы и хозяюшки, а в конце концов, отметив, что лучше всех с заданиями справилась лягушка, устроил пир. Василиса явилась туда в своём истинном обличье, Иван же, сплоховав, нарушил своё обещание и в печи сжёг лягушачью шкурку, из-за чего потом ему ещё долго пришлось вызволять свою возлюбленную из лап зачаровавшего её Кощея Бессмертного и тут нужно сделать главный акцент. В сказке Баба Яга помогла царевичу, а заколдовал Василису Премудрую конкретно кощей, и именно его смерть и пришлось-то искать Ивану. В версии игры же вина проклятья висит на Ядвиге Крамольской, ну что ж... Фольклор он на то и фольклор, чтобы видоизменяться со временем, а данную отсылку можно считать разобранной. Золотая рыбка и призрак Рыбака Детская сказка о рыбаке и рыбке давно уже обрела статус едва ли не народного творчества, глубоко проникнув в русский литературный базис. Неудивительно, что творчество А. С. Пушкина нашло своё место во Вселенной Сарнаута. Впрочем, в игре его, конечно же, переиначили. АО-шная версия сказки имеет общее начало с Пушкинской. Далее идёт краткое описание действия с вставками цитат из квеста. Согласно словам призрака рыбака, он однажды закинул в море невод. Пришёл невод не пустой, с рыбкой непростой - золотой. Старик со старухой обрадовались! Одарила их рыбка новым корытом, новой избой. Жить бы да поживать. Но Евдокиюшка... Стала требовать всё больше и больше: терем в столице, свирепых и загорелых стражников-хадаганцев на парадное крыльцо... Тогда-то терпение рыбки и лопнуло, отняла у семейства всё. Остались они у разбитого корыта. Ум Евдокиюшки вконец помутился, прокляла своего верного старика, прокляла и... зарубила. Но только утверждает рыбак, будто не виновата старуха, словно злой дух завладел ею. Его нужно накормить, насытить, и он исчезнет. «Пена морская да ветер штормовой нашептали мне: недалеко от берега покоится на дне старинный корабль. А внутри - сундук золота. Пожалуйста, найди его и отнеси моей Евдокиюшке, сделай милость» Собственно, после выполнения задания дух из старухи изгоняется и она с ужасом осознаёт, что убила своего мужа и начинает плакаться о жестокой судьбинушке. Символично и наименование героини – Евдокия Огрызкова. Вероятно, фамилия, в данном случае, является говорящей, а следовательно, характеризует до отвращения жадный старушечий характер, никогда не приводящий ни к чему хорошему. Что довольно интересно. В действительной сказке всё закончилось ещё на этапе отбирания золотой рыбкой всего полученного за желания. АО же с творческим подходом видоизменило историю, поместив его в свою крайне красочную и композиционно сложную Вселенную, которую мы все вечно любим своей (тавтология) невзаимной любовью. Мокруха Помимо проработанных сюжетных веток, уже представляющих из себя отсылки к элементам народного творчества, в Аллодах Онлайн есть и лишь легко обозначенные отсылки, которые графически ещё не доработаны. Примером тому является Мокруха. В игре Мокруха представлена в виде простой лягушки-босса, с которой вам может выпасть немного синего одеяния при удачном стечении обстоятельств (если вы до неё доберётесь и она будет на месте, потому что в первую мою попытку добыть фотографию этого странного существа – я не обнаружила её не месте). Однако всё не так просто, как может показаться на первый взгляд. Что немаловажно, так это то, что Мокруха упоминается в поверьях Новгородчины и Вологодчины, а так как столица Лиги – Новгород, а Темноводье – приближенная к нему территория, следовательно, этот персонаж был добавлен сюда не случайно. Согласно мифологическим описаниям, Мокруха может быть похожа на кикимору и является духом, обычно появляющимся в домах ночью (это в игре, к моему большому сожалению, никак пока ещё не обыграно). Вообще в названии мокрухи подчеркивается ее связь с водой. Если верить поверьям, то она всегда оставляла мокрое пятно на месте, где сидела. В славянской же мифологии она имела облик женщины, пусть и не столь прекрасной, но уж явно не лягушки. Поэтому пока в игре мы можем наслаждаться только названием этого моба, ну, и знанием, что здесь она находится неспроста. Не даром и окружено её место обитания водой. Не хватает вот только избы и должного внешнего вида. Продолжение следует Просмотреть полную запись
  3. Аммра О город удивительных вершин, строений и умов, прекрасных дев и чудного вина. Голоп пегаса таял в воздухе. Копыта тихо поцокивали в вышине небес. Сливаясь с чарующими пейзажами вечно зеленых каменистых холмов, увенчанных розовыми кустами, над Аммрой плыли такие же краплаково-сливочные перистые облака. Трава была вердепомово-нефритовой и тянула свои просветлённые насквозь пропитавшиеся солнцем личики вверх, к небесам. О вечное стремление взлететь куда-нибудь повыше или коснуться пуха облаков. Пегас, грациозный и величественный в испестрённой самоцветными камнями сбруе, сорвался стремглав вниз с кудрявого шерстяного облака. Влажный утренний ветер ударил ему в пепельно-чёрную морду, и вороной вспарил в омут кофейного неба с небесным баристой изящно льющимися молочными тропами облаков. О, Аммра, напой мне шелестом сочных вишнёвых цветов и шептанием малахитовых трав тихий свист кипящих лазурных небес. Светлолесье. Порт. Полуденный зной, сменяемый куртуазными сумерками вечерней поры, всегда так тоскливо прекрасен. Вечор пастельные краски тонкие выточенные детские пальцы достают длинные кисти с беличьим волосом и подправляют размазавшиеся уголки расслоившегося на лососёвые и пуншевые, персиковые, абрикосовые пятна. Добавив чароитово-ежевичных теней на кучерявые краешки облаков и залив их верхушки словно сливочным маслом – светом, кроха с кистями расцветает улыбкой, словно нежнейшей орхидеей в поднебесных садах Тенсеса, выпустившего свою юную кровинушку пометаться по закоулкам созданной им удивительной Вселенной. Девочка едва слышно смеётся в испестрённые красками: сливовыми, коралловыми и канареечными – ладошки и, вспоминая об оставленном в заоблачном крае отце, ловко подхватывает краски и кисти, рассовывая их по карманам мешковатого белого халата, явно не подходящего крохе по размеру. В воздухе стынет аромат ягод и весны: вишни, черешни и чёрной смородины. Малютка проводит указательным пальцем кривую черту в воздухе, раскрывая источающий чисто-белое потустороннее сияние портал, и, уверенно перенеся туда ногу в маленькой белой туфельке, цокая каблучком, растворяется в тёплом весеннем вечернем торжестве солнечных красок влюблённости в жизнь. Кирах. Золотой яблочный диск светила неумолимо клонился к размытой лиловой линии горизонта. Каменные пальцы, выползшие из-под земли и жаждущие заглотить в несуществующие лёгкие побольше пузырящегося кислородного коктейля, согнули фаланги под тяжестью всё поглощающей аметистовой бездной полуночных теней и беззвучно смеющихся карнавальных масок, засеянных песочными дюнами каменноликой пустыни Кираха. И только краплаковая сфера, объявшая солнце, словно броня воина. Всё спало вокруг. И пески, и камни, и большие скелеты зубастых, подобно акулам, крокозавров, гладкие бежевые кости которых обдувал едва слышимый восточный ветерок. И только где-то на самой окраине аллода скребли в беспространстве громадных скорпионы, перебираясь лапками по камням в удобное для ночной охоты место. Жемчужное кольцо. Ирдрих. Меленький белоснежный песок, экстравагантная зелень, пронзительные крики клетунов, парящих средь нежно-персиковой сахарной облачной ваты, верещание оголодавших чаек с одичавшими алыми глазами и хрустально-чистая пресная вода, сквозь которые видна каждая рыбёшка, каждый извивающийся пучок водорослей и волнистыми холмами улёгшийся песок, обременённый крупными раковинами-гребешками. Облачённая в лёгкую белую шаль, вышитую золотыми нитками греческим геометричным узором, аэд медленно склоняется над безмятежно дремлющей гладью воды, от которой веет слабой прохладой. Она опускает перваншевые ладони в притягательный хрустальный омут, и лёгкий холод окутывает её ладони, проникая между пальцев, обвивая круги и нежно гладя девичьи руки. Серебристые глаза, похожие на два больших лунных диска мечтательно смотрят на собственное отражение в водном зеркале. Аэд распрямляет пальцы и, сложив ладони лодочкой, поднимает руки к своему лицу. Прозрачные струйки воды просачиваются сквозь пальцы, маленькими водопадами стекая назад, в шахматный омут озёр. Капли оставляют долго расходящиеся волнистыми слоями круги. Девушка медленно наклоняет голову и приникает губами к кромке сладковатой, словно из горного родника, воды, та проникает в горло и, обливая едва ощутимым холодком, насыщает с трепетом жаждущий влаги организм. Аэд расцепляет ладони, и остатки божественной жидкости с характерным звуком удара воды о воду разлетаются на крохотные капельки, сияющие, как небесные звезды, под целебными лучами, истекающими из белоснежного огненного солнечного диска. Темноводье. Слободка. В Слободке всегда темно и сыро. Вокруг шныряют с омерзительным визгом вопящие крысы со светящимися сольфериновыми глазами, промокшей берлинско-лазурной шкуркой, всей испачкавшейся в грязи, и короткими обрезанными хвостами, скользкими, некогда бывшими практически бежевыми, но сейчас почти полностью окрасившиеся в пепельно-серый. Рядом с ними всегда шепчутся змеи на своём непонятном восточном наречии. В их полусловах-полушипении, от которого кругом идёт голова, а сердце в один момент камнем падает к стопам, можно различить разные степени доброжелательности: от "ссслусссшай, ссступай подальсссше, не месссшай" до "ссславная сссакуссска присссла, сссъем...". Тёмно-синие, словно ночь, бардовые, словно само зло, они раздувают свои узорчатые воротники и жадно скалят пропитанные смертельным ядом клыки. Здесь же, вэ траве, шуршат гигантские плотоядные пауки с восьмью мохнатыми лапками, большим клеймованным брюшком и набором светящихся, словно новогодняя гирлянда, маленьких злобных глазок. И вороны кружат над замком кольцами – одно плотнее другого, постепенно становясь уже и уже, медленно смыкаясь. И всё это пиршество ночных кошмаров приправленно дикими криками запертой в замке ведьмы, жаждущей свободны и льющейся ручейками кипящей свежей крови, подобной текущей из вулкана лаве, сжигающей и изничтожающей всё без остатка на своём пути. Не гуляйте, дети, у замка в Темноводье. Не кормите воронов булкой с руки – они выклюют сначала ваши глаза, а потом вонзят клювы в мягкое податливое тело и вырвут сердце, юное, доброе детское. Не гуляйте, дети, у замка в Темноводье. Сиверия. Недалеко от йети. Гуляя по бесконечным снежным тропам, когда ноги уже давно насквозь промокли, оттого что каждый шаг не остаётся на поверхности дороги, а проваливается, уходит в снег по самые икры, привыкаешь к вечному морозу и начинаешь по-своему любить его. Есть что-то поистине захватывающее дух в просторах Сиверии, и для этого не обязательно идти к орочьим вратам, у которых обитается зимняя старуха. Когда носки надетые на носки перестают вызывать глупый снег, а лишь понятливое кивание; когда под шапку надеваешь платок, а под платок повязываешь ещё один; когда единственным спасением находишь медвежий тулуп, до ужаса тяжёлый и неудобный, вечно сползающий с плеч – тогда наконец начинаешь понимать, как всё-таки сложно и одновременно прекрасно любить эти не столь отдалённые от центра места. За что же можно любить Сиверию? Я часто слышу этот вопрос от моих друзей знакомый. И нет, дело не в том, что я не испытываю особой любви к летнему сезону – совсем нет. Всё дело в захватывающей дух атмосфере вечных льдов и мерзлоты, вечных снегов, вечно живущих под толстым слоем замёрзшей воды рыб с серебристой чешуёй и большими стеклянными глазами – они плавают в мутной жидкости, смешанной с песком, дышат равномерно раздувающимися жабрами и неспешно подгребают маленькими плавниками, похожими на перья. Тенебра. Взгляд вампира изнутри Цитадели Тьмы. Изгой общества? Что есть изгой и что понимать под обществом? Не знаю. Но слова эти точно не обрисовывали ситуацию. Когда кого-то нарекают изгоем, обычно это подразумевает гонимость. Здесь же её не то что было, но она была непроизвольно желаемой. Это была просто пустота. В пространстве, времени, воздухе. Сплошная пустота. Вязкая, как трясина. Холодящая, как очиститель стёкол. И прелая. Будто вот-вот стошнит, вывернет, выблюет этой гадкой кашицей, забившей каждую пустоту между органами, заполнившей больные харкающие лёгкие, закупорившей артерии. А впрочем, есть ли там, внутри тщетно обливающегося кровью организма, чему умирать... Являясь вампиром, ты никогда не думаешь на то, как смотришь на окружающий тебя сочный, как молодая кровь, мир. Однако чужое настроение по отношению к тебе всегда угадывается так легко, будто бы невзначай... И вот ты смотришь на стоящего у соседнего прочного окна в пол с изящно литым стеклом вампира, такого же пустого и одинокого, как ты сам. Это то самое состояние, когда ощущаешь проходящий через тебя абсолютно чужой взгляд. Не отстранённый, не пустой, не безразличный. Человек смотрит прямо на тебя. Он видит тебя. Ощущает твоё присутствие в мироздании. Но никак не взаимодействует с твоими чувствами. Не вступает в контакт. Когда встречаешь такой взгляд, начинает легонько трясти, и весь внутренний мир, взорвашись, всплеском вытекает через глубокие глазницы лопнувших глаз, синей антифризовой жидкостью василькового цвета глицерата меди. Этот холод течёт вязкими струями по лицу, пачкает одежду, стекает по рукам, сплетаясь с гармоничным узором вен. А потом тебя начинает тошнить. Кружится голова, смазываются границы предметов. Путаются понятия с мюслями [мыслями]. И дрожь усиливается. Всё естество буквально сводит и выворачивает на изнанку. И изо рта течёт всё та же синяя жидкость. Какой страшный день. Какой ужасный сон. Как хочется остановить всё это. Но спазмы продолжаются, и пустота продолжает извергаться из организма. Кровопийца, как обычно принято называть таких вот... существ, захлёбывается и уже почти желает собственной смерти, но ограничивается тем, что приваливается к стене и медленно сползает по ней вниз. Харкая и стискивая себя в объятиях он плачет без слёз, пустыми глазницами. Какой ужасный сегодня ветер. А иногда в цитадель заходили какие-то люди, они смотрели на привязанных к этому месту людей, что-то говорили, потом убивали эльфов с пустыми глазами и уходили. Изредка лишь некоторые из них вновь посещали безликий дворец. Но надолго не задерживался никто. И слава Богу. Хладберг. Хладберг. Как много в этом слове созвучного льду, вечному и неотвратимому холоду, промораживающему до костей и глубже. Когда ушей касается это удивительно гармоничное и текучее созвучие, как это не странно, звуков, то на тебя, словно снежной лавиной, сходит чудовищно силы поток воспоминаний. И вот перед глазами вновь возникает фигурка эльфийки, укутавшейся в шерстяную шаль, но забывшую сменить летний наряд на зимний. "Плохо стрекозе зимой" – поучал муравей, но никто его так в итоге и не послушал. И здесь срабатывает тот самый странно обозванный эффект зеркальных нейронов. Тебя будто бы обдаёт волной холодящего ветра, а в лицо врезается ворох гвоздей-снежинок, в большей мере напоминающий бесконечно маленькие кристаллы алмазного льда, вскрывающего лицо, разрезающего его точными тонкими длинными царапинами, оставленными крохотными белыми слезинками зимы. Когда зима плачет, на Хладберге начинается метель. Одичавшая сила, повелевающая над снегом, наконец обретает всю полноту власти и, не сдерживаясь более ни секунды, она врывается в этот мир, чтобы верить здесь свой Страшный Суд нескончаемого льда и мёртвого снега. Не заставляйте зиму плакать, эгоисты! Примечание для расширения словарного и умственного запаса: Зерка́льные нейро́ны — нейроны головного мозга, которые возбуждаются как при выполнении определённого действия, так и при наблюдении за выполнением этого действия другим человеком. Остров откровения О серые... Серые земли... Почему же в вас так мало цвета и так много нечистивой жизни? Грязные сапоги опять тонут в очередном болоте, хорошо, что пришло в голову хоть не надевать любимые туфельки. Какая-то бесоподобная живность копошится в пыльной, давно уже умершей траве. Булькает кишащее микроорганизмами болото с отвратительно грязной, мутной водой. А сонные нефритово-охристые глаза устало блуждают по рыхлым кочкам в поисках нужного скелета. Где-то здесь похоронен воин. То есть как похоронен... Брошен, оставлен на волю редких здесь воронов, балующих себя от голодухи человеческой мертвичинкой. И вынужденность искать чьи-то останки в такой местности не может радовать. Мерзость. Везде грязь. Словно одна громадная лужа. Разве что местами высохшая и затвердевшая. И мрачная музыка вторит этому унынию в один голос. А где-то поблёскивает костями скелет былого воина. Где-то. Но только не в этом болоте, полностью изничтожившем и забрызгавшем штаны. Айрин. Изящная мелодия, наигранная лютней придворного барда, струится из-под длинных так же изящных пальцев с накрашенными в изысканный парнасской розы цвет ногтями. Звонкий смех озорных эльфиек, балующих себя дорогими сладостями и старыми утончёнными винами. Блеск и золото. Сияние и блеск. Золото и сияние. Маскарадные маски почётных гостей, украшенные пушистыми перьями экзотичных птиц, пышные юбки кружевных платьев и накрахмаленные идеально белые приподнятые воротнички кавалеров прекрасных дам, явившихся на айринское торжество. Чёрные плотно облегающие грудную клетку жилеты и бабочки, такие же идеально чёрные. Пальцы, хрупкие, словно тончайшие стебельки хрустальных мимоз, игриво бегают по шелкам праздничных и нарядных одежд, меху, атласным бантам, ловко ловят с серебряных подносов с фруктами тёмно-пурпурные виноградины, поднося их к глазам, весело всматриваясь в эту крохотную пародию вселенной и, ощутив, как приятно щекочет сладковато-вяжущий аромат ноздри, опускают их в рот, скрывая за ровным рядом жемчужно-белых зубов и припухлых губ оттенка насыщенной фуксии. Кружащая голову и поистине ошеломляющая торжественность, дух вечных изысков и грациозности, слабый аромат вина, тянущийся невесомым шлейфом особенно за молодыми гостями в нежно-персиковых и розовато-лиловых платьях и белых туфельках на маленьком, но устойчивом каблуке, царит здесь ежечасно, так же как светят в рассветную пору самоцветы невероятно далёких и чарующих звёзд. Путешествие в это место поистине удивительно, оно дурманит голову и радует глаз, привычный к неприятным и бледным родным пейзажам. Но порой нужно знать, когда стоит вовремя остановиться, чтобы не утонуть в этой нереальной сказочной идиллии и не стать её вечным заложником. А впрочем, если это кого-то волнует, то можно просто легонько пригубить местного пьянящего вина глубокого вишнёво-сливового оттенка. И тогда все тревожащие мысли утомлённый от действительности рассудок улетучатся, растают в суматохе дня, как сахар в чае. И будет извилисто литья ручейком Аммровских долин мелодия заколдованной лютни, и будут петь вечно молодые и извечно прекрасные эльфийки старинные баллады, восхваляющие свой трагический и благородный путь, и будешь ты среди этого карнавала лжи и притворства изрекать же ложь и притворяться, пока не наскучит водить за нос себя же самого.
  4. Аммра О город удивительных вершин, строений и умов, прекрасных дев и чудного вина. Голоп пегаса таял в воздухе. Копыта тихо поцокивали в вышине небес. Сливаясь с чарующими пейзажами вечно зеленых каменистых холмов, увенчанных розовыми кустами, над Аммрой плыли такие же краплаково-сливочные перистые облака. Трава была вердепомово-нефритовой и тянула свои просветлённые насквозь пропитавшиеся солнцем личики вверх, к небесам. О вечное стремление взлететь куда-нибудь повыше или коснуться пуха облаков. Пегас, грациозный и величественный в испестрённой самоцветными камнями сбруе, сорвался стремглав вниз с кудрявого шерстяного облака. Влажный утренний ветер ударил ему в пепельно-чёрную морду, и вороной вспарил в омут кофейного неба с небесным баристой изящно льющимися молочными тропами облаков. О, Аммра, напой мне шелестом сочных вишнёвых цветов и шептанием малахитовых трав тихий свист кипящих лазурных небес. Светлолесье. Порт. Полуденный зной, сменяемый куртуазными сумерками вечерней поры, всегда так тоскливо прекрасен. Вечор пастельные краски тонкие выточенные детские пальцы достают длинные кисти с беличьим волосом и подправляют размазавшиеся уголки расслоившегося на лососёвые и пуншевые, персиковые, абрикосовые пятна. Добавив чароитово-ежевичных теней на кучерявые краешки облаков и залив их верхушки словно сливочным маслом – светом, кроха с кистями расцветает улыбкой, словно нежнейшей орхидеей в поднебесных садах Тенсеса, выпустившего свою юную кровинушку пометаться по закоулкам созданной им удивительной Вселенной. Девочка едва слышно смеётся в испестрённые красками: сливовыми, коралловыми и канареечными – ладошки и, вспоминая об оставленном в заоблачном крае отце, ловко подхватывает краски и кисти, рассовывая их по карманам мешковатого белого халата, явно не подходящего крохе по размеру. В воздухе стынет аромат ягод и весны: вишни, черешни и чёрной смородины. Малютка проводит указательным пальцем кривую черту в воздухе, раскрывая источающий чисто-белое потустороннее сияние портал, и, уверенно перенеся туда ногу в маленькой белой туфельке, цокая каблучком, растворяется в тёплом весеннем вечернем торжестве солнечных красок влюблённости в жизнь. Кирах. Золотой яблочный диск светила неумолимо клонился к размытой лиловой линии горизонта. Каменные пальцы, выползшие из-под земли и жаждущие заглотить в несуществующие лёгкие побольше пузырящегося кислородного коктейля, согнули фаланги под тяжестью всё поглощающей аметистовой бездной полуночных теней и беззвучно смеющихся карнавальных масок, засеянных песочными дюнами каменноликой пустыни Кираха. И только краплаковая сфера, объявшая солнце, словно броня воина. Всё спало вокруг. И пески, и камни, и большие скелеты зубастых, подобно акулам, крокозавров, гладкие бежевые кости которых обдувал едва слышимый восточный ветерок. И только где-то на самой окраине аллода скребли в беспространстве громадных скорпионы, перебираясь лапками по камням в удобное для ночной охоты место. Жемчужное кольцо. Ирдрих. Меленький белоснежный песок, экстравагантная зелень, пронзительные крики клетунов, парящих средь нежно-персиковой сахарной облачной ваты, верещание оголодавших чаек с одичавшими алыми глазами и хрустально-чистая пресная вода, сквозь которые видна каждая рыбёшка, каждый извивающийся пучок водорослей и волнистыми холмами улёгшийся песок, обременённый крупными раковинами-гребешками. Облачённая в лёгкую белую шаль, вышитую золотыми нитками греческим геометричным узором, аэд медленно склоняется над безмятежно дремлющей гладью воды, от которой веет слабой прохладой. Она опускает перваншевые ладони в притягательный хрустальный омут, и лёгкий холод окутывает её ладони, проникая между пальцев, обвивая круги и нежно гладя девичьи руки. Серебристые глаза, похожие на два больших лунных диска мечтательно смотрят на собственное отражение в водном зеркале. Аэд распрямляет пальцы и, сложив ладони лодочкой, поднимает руки к своему лицу. Прозрачные струйки воды просачиваются сквозь пальцы, маленькими водопадами стекая назад, в шахматный омут озёр. Капли оставляют долго расходящиеся волнистыми слоями круги. Девушка медленно наклоняет голову и приникает губами к кромке сладковатой, словно из горного родника, воды, та проникает в горло и, обливая едва ощутимым холодком, насыщает с трепетом жаждущий влаги организм. Аэд расцепляет ладони, и остатки божественной жидкости с характерным звуком удара воды о воду разлетаются на крохотные капельки, сияющие, как небесные звезды, под целебными лучами, истекающими из белоснежного огненного солнечного диска. Темноводье. Слободка. В Слободке всегда темно и сыро. Вокруг шныряют с омерзительным визгом вопящие крысы со светящимися сольфериновыми глазами, промокшей берлинско-лазурной шкуркой, всей испачкавшейся в грязи, и короткими обрезанными хвостами, скользкими, некогда бывшими практически бежевыми, но сейчас почти полностью окрасившиеся в пепельно-серый. Рядом с ними всегда шепчутся змеи на своём непонятном восточном наречии. В их полусловах-полушипении, от которого кругом идёт голова, а сердце в один момент камнем падает к стопам, можно различить разные степени доброжелательности: от "ссслусссшай, ссступай подальсссше, не месссшай" до "ссславная сссакуссска присссла, сссъем...". Тёмно-синие, словно ночь, бардовые, словно само зло, они раздувают свои узорчатые воротники и жадно скалят пропитанные смертельным ядом клыки. Здесь же, вэ траве, шуршат гигантские плотоядные пауки с восьмью мохнатыми лапками, большим клеймованным брюшком и набором светящихся, словно новогодняя гирлянда, маленьких злобных глазок. И вороны кружат над замком кольцами – одно плотнее другого, постепенно становясь уже и уже, медленно смыкаясь. И всё это пиршество ночных кошмаров приправленно дикими криками запертой в замке ведьмы, жаждущей свободны и льющейся ручейками кипящей свежей крови, подобной текущей из вулкана лаве, сжигающей и изничтожающей всё без остатка на своём пути. Не гуляйте, дети, у замка в Темноводье. Не кормите воронов булкой с руки – они выклюют сначала ваши глаза, а потом вонзят клювы в мягкое податливое тело и вырвут сердце, юное, доброе детское. Не гуляйте, дети, у замка в Темноводье. Сиверия. Недалеко от йети. Гуляя по бесконечным снежным тропам, когда ноги уже давно насквозь промокли, оттого что каждый шаг не остаётся на поверхности дороги, а проваливается, уходит в снег по самые икры, привыкаешь к вечному морозу и начинаешь по-своему любить его. Есть что-то поистине захватывающее дух в просторах Сиверии, и для этого не обязательно идти к орочьим вратам, у которых обитается зимняя старуха. Когда носки надетые на носки перестают вызывать глупый снег, а лишь понятливое кивание; когда под шапку надеваешь платок, а под платок повязываешь ещё один; когда единственным спасением находишь медвежий тулуп, до ужаса тяжёлый и неудобный, вечно сползающий с плеч – тогда наконец начинаешь понимать, как всё-таки сложно и одновременно прекрасно любить эти не столь отдалённые от центра места. За что же можно любить Сиверию? Я часто слышу этот вопрос от моих друзей знакомый. И нет, дело не в том, что я не испытываю особой любви к летнему сезону – совсем нет. Всё дело в захватывающей дух атмосфере вечных льдов и мерзлоты, вечных снегов, вечно живущих под толстым слоем замёрзшей воды рыб с серебристой чешуёй и большими стеклянными глазами – они плавают в мутной жидкости, смешанной с песком, дышат равномерно раздувающимися жабрами и неспешно подгребают маленькими плавниками, похожими на перья. Тенебра. Взгляд вампира изнутри Цитадели Тьмы. Изгой общества? Что есть изгой и что понимать под обществом? Не знаю. Но слова эти точно не обрисовывали ситуацию. Когда кого-то нарекают изгоем, обычно это подразумевает гонимость. Здесь же её не то что было, но она была непроизвольно желаемой. Это была просто пустота. В пространстве, времени, воздухе. Сплошная пустота. Вязкая, как трясина. Холодящая, как очиститель стёкол. И прелая. Будто вот-вот стошнит, вывернет, выблюет этой гадкой кашицей, забившей каждую пустоту между органами, заполнившей больные харкающие лёгкие, закупорившей артерии. А впрочем, есть ли там, внутри тщетно обливающегося кровью организма, чему умирать... Являясь вампиром, ты никогда не думаешь на то, как смотришь на окружающий тебя сочный, как молодая кровь, мир. Однако чужое настроение по отношению к тебе всегда угадывается так легко, будто бы невзначай... И вот ты смотришь на стоящего у соседнего прочного окна в пол с изящно литым стеклом вампира, такого же пустого и одинокого, как ты сам. Это то самое состояние, когда ощущаешь проходящий через тебя абсолютно чужой взгляд. Не отстранённый, не пустой, не безразличный. Человек смотрит прямо на тебя. Он видит тебя. Ощущает твоё присутствие в мироздании. Но никак не взаимодействует с твоими чувствами. Не вступает в контакт. Когда встречаешь такой взгляд, начинает легонько трясти, и весь внутренний мир, взорвашись, всплеском вытекает через глубокие глазницы лопнувших глаз, синей антифризовой жидкостью василькового цвета глицерата меди. Этот холод течёт вязкими струями по лицу, пачкает одежду, стекает по рукам, сплетаясь с гармоничным узором вен. А потом тебя начинает тошнить. Кружится голова, смазываются границы предметов. Путаются понятия с мюслями [мыслями]. И дрожь усиливается. Всё естество буквально сводит и выворачивает на изнанку. И изо рта течёт всё та же синяя жидкость. Какой страшный день. Какой ужасный сон. Как хочется остановить всё это. Но спазмы продолжаются, и пустота продолжает извергаться из организма. Кровопийца, как обычно принято называть таких вот... существ, захлёбывается и уже почти желает собственной смерти, но ограничивается тем, что приваливается к стене и медленно сползает по ней вниз. Харкая и стискивая себя в объятиях он плачет без слёз, пустыми глазницами. Какой ужасный сегодня ветер. А иногда в цитадель заходили какие-то люди, они смотрели на привязанных к этому месту людей, что-то говорили, потом убивали эльфов с пустыми глазами и уходили. Изредка лишь некоторые из них вновь посещали безликий дворец. Но надолго не задерживался никто. И слава Богу. Хладберг. Хладберг. Как много в этом слове созвучного льду, вечному и неотвратимому холоду, промораживающему до костей и глубже. Когда ушей касается это удивительно гармоничное и текучее созвучие, как это не странно, звуков, то на тебя, словно снежной лавиной, сходит чудовищно силы поток воспоминаний. И вот перед глазами вновь возникает фигурка эльфийки, укутавшейся в шерстяную шаль, но забывшую сменить летний наряд на зимний. "Плохо стрекозе зимой" – поучал муравей, но никто его так в итоге и не послушал. И здесь срабатывает тот самый странно обозванный эффект зеркальных нейронов. Тебя будто бы обдаёт волной холодящего ветра, а в лицо врезается ворох гвоздей-снежинок, в большей мере напоминающий бесконечно маленькие кристаллы алмазного льда, вскрывающего лицо, разрезающего его точными тонкими длинными царапинами, оставленными крохотными белыми слезинками зимы. Когда зима плачет, на Хладберге начинается метель. Одичавшая сила, повелевающая над снегом, наконец обретает всю полноту власти и, не сдерживаясь более ни секунды, она врывается в этот мир, чтобы верить здесь свой Страшный Суд нескончаемого льда и мёртвого снега. Не заставляйте зиму плакать, эгоисты! Примечание для расширения словарного и умственного запаса: Зерка́льные нейро́ны — нейроны головного мозга, которые возбуждаются как при выполнении определённого действия, так и при наблюдении за выполнением этого действия другим человеком. Остров откровения О серые... Серые земли... Почему же в вас так мало цвета и так много нечистивой жизни? Грязные сапоги опять тонут в очередном болоте, хорошо, что пришло в голову хоть не надевать любимые туфельки. Какая-то бесоподобная живность копошится в пыльной, давно уже умершей траве. Булькает кишащее микроорганизмами болото с отвратительно грязной, мутной водой. А сонные нефритово-охристые глаза устало блуждают по рыхлым кочкам в поисках нужного скелета. Где-то здесь похоронен воин. То есть как похоронен... Брошен, оставлен на волю редких здесь воронов, балующих себя от голодухи человеческой мертвичинкой. И вынужденность искать чьи-то останки в такой местности не может радовать. Мерзость. Везде грязь. Словно одна громадная лужа. Разве что местами высохшая и затвердевшая. И мрачная музыка вторит этому унынию в один голос. А где-то поблёскивает костями скелет былого воина. Где-то. Но только не в этом болоте, полностью изничтожившем и забрызгавшем штаны. Айрин. Изящная мелодия, наигранная лютней придворного барда, струится из-под длинных так же изящных пальцев с накрашенными в изысканный парнасской розы цвет ногтями. Звонкий смех озорных эльфиек, балующих себя дорогими сладостями и старыми утончёнными винами. Блеск и золото. Сияние и блеск. Золото и сияние. Маскарадные маски почётных гостей, украшенные пушистыми перьями экзотичных птиц, пышные юбки кружевных платьев и накрахмаленные идеально белые приподнятые воротнички кавалеров прекрасных дам, явившихся на айринское торжество. Чёрные плотно облегающие грудную клетку жилеты и бабочки, такие же идеально чёрные. Пальцы, хрупкие, словно тончайшие стебельки хрустальных мимоз, игриво бегают по шелкам праздничных и нарядных одежд, меху, атласным бантам, ловко ловят с серебряных подносов с фруктами тёмно-пурпурные виноградины, поднося их к глазам, весело всматриваясь в эту крохотную пародию вселенной и, ощутив, как приятно щекочет сладковато-вяжущий аромат ноздри, опускают их в рот, скрывая за ровным рядом жемчужно-белых зубов и припухлых губ оттенка насыщенной фуксии. Кружащая голову и поистине ошеломляющая торжественность, дух вечных изысков и грациозности, слабый аромат вина, тянущийся невесомым шлейфом особенно за молодыми гостями в нежно-персиковых и розовато-лиловых платьях и белых туфельках на маленьком, но устойчивом каблуке, царит здесь ежечасно, так же как светят в рассветную пору самоцветы невероятно далёких и чарующих звёзд. Путешествие в это место поистине удивительно, оно дурманит голову и радует глаз, привычный к неприятным и бледным родным пейзажам. Но порой нужно знать, когда стоит вовремя остановиться, чтобы не утонуть в этой нереальной сказочной идиллии и не стать её вечным заложником. А впрочем, если это кого-то волнует, то можно просто легонько пригубить местного пьянящего вина глубокого вишнёво-сливового оттенка. И тогда все тревожащие мысли утомлённый от действительности рассудок улетучатся, растают в суматохе дня, как сахар в чае. И будет извилисто литья ручейком Аммровских долин мелодия заколдованной лютни, и будут петь вечно молодые и извечно прекрасные эльфийки старинные баллады, восхваляющие свой трагический и благородный путь, и будешь ты среди этого карнавала лжи и притворства изрекать же ложь и притворяться, пока не наскучит водить за нос себя же самого. Просмотреть полную запись
  5. Угрюмый Холст

    Сарнаутские словесные изыскания

    Суслангер Сладким свистом запевающая пустыня, по которой горстками разбросаны сказочные миражи - оазисы, окаймлённые рассыпавшимся на бусины ожерельем изумрудов салатово-бирюзовой амброзии, воодушевлённо сверкающей своими гранями при свете жаркого солнца. При каждом её шаге витые локоны, слабо отливающие золотом в приглушённом свете гостиного зала, забавно подпрыгивали, распускаясь и вновь собираясь в пружинки, а вплетённые в причёску диковинные перья да каштановые листья ритмично покачивались взад-вперёд, щекоча воздух. Грациозная походка, изящные очертания и смиренная улыбка на устах. Амброзиевые кристальные гроздья в её руках кажутся непривычно крупными нефритовыми бусинами, они почти что сияют своей салатовой изумрудностью на фоне бледной кожи благородного оливкового оттенка. Кристаллы, будто обработанные искусным мастером, переливаются в лучах жаркого июльского солнца, отбрасывая солнечных радужных зайчиков, и кажутся такими лёгкими, почти невесомыми в руках прекрасной будто бы фарфоровой нимфы. Её шаги тонут в тишине залов, россыпью шелеста подземных озёр Суслангера, в которых зреют зеленоватые кристаллы и тянутся к небу, скрытому за плотной массивной земной коркой. Кремово-золотистая ткань, словно молоко, струится многочисленными складками, огибая плавные контуры девичьего тела. Платье кажется почти невесомым, как и сама девушка, она будто плывёт по пустыне, лишь носками грациозного изгиба ступней в кожаных сандалиях, касаясь раскалённого под вечным жаром суслангерского солнца песка. Ледяной металл замысловатого браслета холодит кожу, заставляя её слегка подрагивать при каждом лёгком движении. Её глаза смотрят внимательно прямо в душу, нежным ветерком пробегаясь по поверхности, оставляя за собой едва заметный след линий тонких пальцев. Никто не знает, куда идёт эта нимфа, и никому никогда не узнать её мыслей, не понять чувств. Она - то, что невозможно распознать, что существует где-то за гранью нашей реальности. И если когда-нибудь она исчезнет, то едва ли хоть кто-нибудь в этом мире заметит это. Она уйдёт тихо, незаметно, растворится в воздухе и сольётся со стенами, оставив после себя в воздухе лишь сладковатый аромат фиников и прохладу влажного ветра, пришедшего откуда-то с пряного севера, где жизнерадостно только что пробушевала буря жадных до крупиц жизни штормов... Сиверия Вечные льды, вечная мерзлота и вечный холод. Круглый год стоит зима, и снег круглый год не тает. Равномерный слой пуховой перины, сотканной из тысяч и тысяч снежинок, давит своей тяжестью на окаменевшую, или если точнее, оледеневшую землю. Кристаллы соли сияют на солнечном свете, отливая радугой и отбрасывая радостные блики. Шебурлящий поток холодной, как ад, воды, местами пробивший толстую ледяную корку, сковавшую все здешние реки. Мир льда. Льда и снега. И сидящая на промёрзлых каменных ступенях величественных каменных врат старуха в непропорционально большой фуфайке на бараньем меху. «Здесь одни орки да медведи... Тигры да водяная нечисть... Хоть бы завезли что-нибудь симпатичное, например вишнёвое дерево» — пожаловался бы кто-то, да зачем; деревце бы тут не прижилось, а красоту губить жалко б было. Старуха молчит. Она всегда молчит. Молчит, как камень, как гора, как снежная гладь уединённых полян, как самый громкий крик немого сарнаутца, заплутавшего в этих странных и мёрзлых землях. Да и вообще она достаточно редко показывается кому-то на глаза. И дело не в том, что у неё крохотные неприглядные глазки или грубые широкие ладони, всегда согретые шерстяными перчатками. Дело даже не в плоском лице и коренастости старческой фигуры. Нет, здесь внешность никогда не играла никакой роли. Просто она слишком не любит суету. Ей по душе это место. Эти бесконечные снежные долины и поля оледенелого камня. Злые мертвецы, разгуливающие поблизости от своих могил, громко звеня цепями и грохоча тем, что ещё осталось от костей. Голодные рыжие и белые тигры, которые всегда ходят поближе к туристическим тропам и низко опускают свою тяжёлую голову с выступающими внушающими страх клыками. У неё была устоявшаяся с годами привычка вставать рано утром, когда спит даже ещё само солнце, а месяц клюёт носом, проваливаясь в по привычному холодный дневной сон. Она черпала ведром из ближайшей от неприметного, скрытого от глаз в вершинах гор шатра реки воды, относила его домой, громко хрустя свежим жемчужным снегом, там умывалась и, заварив себе крепкого елового чая, выносила на улицу небольших размеров табурет и любовалась извечным видом, от которого каждый день, сколько бы лет она не поддерживала эту традицию, сердце ухало в пятки, разражаясь чередой гулких ударов. Она проводила обычно так час или два. Смотрела, как сначала белый костёр, а потом уже и просто тонкая белая струйка пара поднимается над белой, как снег, керамической чашкой. А снег здесь всегда был синеватый, будто бы какой-то художник случайно прибег к лессировке лазурным и потом уже не знал как это убрать; в итоге, немного поразмышляв, он решил, что так даже будет и лучше. Глаза старухи были невозможно белыми, как самый чистый свет, и смотрели всегда с прищуром, от которого ни одна деталь не могла ускользнуть. Всё она замечала и всё помнила. А ещё ей нравился ветер. И он тоже разделял её привязанность к Сиверии, распевая гимны вечному холоду, воем эха разносившиеся из ущелий в застывших сизых скалах по бескрайним просторам севера. Дайн Садилось солнце, и зажигались звёзды, а он всё шёл и шёл, не останавливаясь, не меняя маршрута. Тёмные улицы встречали его запахом уже ужившейся там плесени и сильно ударяющего в нос запаха металла, скрипом деревянных оконных рам и криками душ, что никак не могли уснуть. Это были некогда жившие здесь местные. Он слышал их всю дорогу и считал, что это нормально. Развалины всеми забытых домов смотрелись при свете луны тёмными особняками, собранными из металлических листов, горы синевато-сиреневого камня, прогнивших досок и больших коробок для переработки мусора. Лишь редкие гости этого царства битого стекла и консервных банок, большие диковатые собаки, в своём сходстве сильно напоминавшие извалявшихся в грязи волков, властителей северных лесов, изредка встречались меж рядов мусорных свалок. И, конечно же, порождения Архитектора, патрулирующие окрестность в компании демонических неоновых гончих. Их тихое злобное рычание было слышно в каждом углу; казалось, из каждой щели на тебя смотрели два крупных белоснежно-мёртво-металлических глаза, мечтающих впиться тебе в глотку и наконец испробовать свежей крови. Но было в этом месте что-то, чего боялись и эти разбитые жизнью звери. Это была Смерть. Она медленно шла по пустынным улицам этого заброшенного царства нищеты и разбоя, бесформенной тенью скользила по шатающимся картонным стенам жилищ, оставляя за собой бесконечный след из холодящего душу мороза. И призраки умерших разлетелись в стороны при виде неё, а собаки прятались в жалких лачугах, испуганно скуля и трусливо поджимая искусственный ободранный хвост. Лишь чёрные тени прислужников следовали за ней, цепляясь своими кривыми руками с изломанными пальцами за края «домишек»; они бесшумно смеялись и улыбались в темноте своими беззубыми улыбками, высматривая опустевшими глазницами следующих жертв, кто ещё жив, кто ещё не ушёл с ними. И тот, кто гуляет поздно ночью по разрушенный кварталам, кто слышит зов скорбящих душ, тот, чьё сердце не сцепляет тревога при виде теней от несуществующих предметов, скользящих за ним по пятам, тот повстречает её, Повелительницу Тьмы, жадную до чужих сердец, наполненных осколками звёзд несбывшихся мечт и надежд о любви и жизни в одном сосуде. Счастье, оно так иллюзорно. Но как же натурально со звоном разлетается оно об асфальт под смех бесформенных чудищ ночи. Это апокалипсис нравственности, апогей людского уродства и апофеоз этой третьесортной пластиковой драмы под названием ж и з н ь. Тенебра В далёких лесах хвойного севера, где музыка ветра звучит и днём, и ночью, родилась маленькая хранительница тайн, душа старой скрипучей осины, воплотившаяся в живое разумное существо. Её тёмно-зелёные, как зимняя хвоя, глаза, с золотыми песчинками-вкраплениями светились, выглядывали из темноты, окутавшей Тенебру, сжавшей её в своих крепких, душащих объятиях. Она смотрела на проклятых эльфов. Эльфы. Казалось бы, самые прекрасные существа во Вселенной Сарнаута. Что же довело их до такого состояния? Боязливость? Стремление к потерянным идеалам далёких веков? А не жадность ли случаем? Разве не жадность была тем, что побудило эту прекрасную расу массово изменять своей природе, обращаясь в красноглазых кровопийц и тёмных некромантов? Старая осина, качаясь на ветру, горестно вздыхает и смотрит на грязных взъерошенных мокрых крыс с круглыми красными глазами-бусинами и острыми коричнево-жёлтыми зубами. Они водят пепельно-розоватыми хвостами по едва влажной после ночных дождей земле, стряхивая ледяную хрустально-голубоватую воду с травы, превращая её в струйки водопадов. Крысы всегда обитают рядом с разумными существами, там, где есть неосторожные эльфы, у которых такая очаровательной сладковатая сочная плоть. Хранительница тихо вздыхает, и её родная осина в голос ей стонет протяжным скрипом сухого дерева. Существо разочарованно качает головой. Ветер доносит до неё шелест малочисленных лиственных пород, здесь обитающих. Она внимательно вслушивается в эту странную мелодию, что-то в ней разбирая. И ей так безумно хочется снова стать осиной, забраться под твёрдую, потрескавшуюся кору, жадно заглотнуть горечь рыжеватой смолы и с трепетом рассеяться тихим размеренным хрустом веточек где-то на самой макушке. Она смотрит на дерево перед собой, по-отечески её жалеющее, она смотрит на свои зеленоватые и очень бледные ладони с кровяными жилками, она смотрит на босые ноги и влажную траву и обхватывает свои колени, прижимая их к груди. Если на Тенебре наступит зима, что будет с этими руками, столь напоминающими слабые февральские травинки? Новоград, окраины города и торговый ряд Накидывая на плечи винного цвета пальто, ловко обвязав несколько раз вокруг своей шеи шарф, словно предсмертную петлю, хватаю лежащие на тумбочке перчатки, карточку и несколько мелких купюр. Дверь со скрипом хлопает за моей спиной, а улица уже приглашает в свои объятия. Почти же инстинктивно пихаю вперёд дверь первого этажа, ведь здесь мне всё известно наощупь. Выпархиваю из открытой каким-то незнакомым мужчиной двери, приветствуя ласковый октябрьский ветер, поднимающий в воздух распущенные по причине лени волосы цвета горького бельгийского шоколада. В нос ударяет привычный запах дождя и сырого асфальта, как бы это коряво и банально ни звучало. Делаю шаг и, следуя своей вечной привычке, чудом не падаю с верхней ступеньки лестницы, но чудом удерживаю равновесие и быстро спускаюсь. Ноги в лёгких сапожках тонут в бесконечных лужах, но мне удаётся покинуть двор более-менее сухой. Заворачиваю налево, как всегда легкомысленно полагая, что молнии не будут мчать по пешеходной территории, но ошибаюсь и под раздражённый гудок водителя прошмыгиваю перед самым транспортом, вскакивая на поребрик. Теперь поворот направо и по уклону наверх, держась за холодные перила. А ветер всё так же дует в лицо, коченеют пальцы. Боком обхожу сидящего в углу вечного пьяницу с мутно-зелёной бутылкой какого-то алкогольного напитка и, спешно сделав ещё один небольшой крюк направо, ловко взлетаю по лестнице наверх. Со звоном колокольчиков открывается дверь, и вот я уже в тепле неустанно работающей каждые двадцать четыре долгих часа в сутки лавчонки. Осталось лишь отогреться и уже пора возвращаться домой. Умойр, Вышгород Пряный городской пейзаж за окном, тёплый, словно гранат, прогретый до каждой косточки. Мощённые булыжником улицы с привкусом цитрусов и настолько родного, близкого душе чая... Очарование этого города всегда казалось ей каким-то таинственным и таким сладким, неимоверно кружащим голову и все скучковавшиеся в ней лёгкие бабочки-мысли... Рыжеватая черепица крыш и высокие крылечки, белёсо-серый тёплый, как и всё здесь, камень... Вышгород. Какое мягкое слово. Будто карамель тает на языке. Здесь живёт подлинная красота архитектуры, старинная магия таится в фасадах, а в одном из прекрасных творений зодчества живёт странно-прекрасная девушка. Такая же обворожительно-мистическая, как и сам город... Радужка цвета крепко заваренного чая. Тёмные, почти чёрные сияющие теплотой любви стеклянные глаза, приподнятые в невинном удивлении, будто бы на секунду потеряли картинку; и выражение лица стало каким-то рассеянно-удивлённым, далёким и непонятным, но в то же время существующим и таким завораживающим. От неё просто невозможно было оторваться. Её хрупкий, худощавый силуэт будто бы растворялся в наполненной медово-тягучими тенями комнате, она казалась нереальной, словно призрак, но стояла так близко, что, лишь протянув немного руку, можно было дотронуться до кончиков её вьющихся волос. Худенькая ручка, сжимающая тонкий беленький шарф, так гармонично сочетающийся с летним салатово-охристом ситцевым платьицем, слегка расслабилась, выпуская ткань. Она снова потерялась в своих мыслях, Растворилась в них, на мгновение забыв о реальности жизни. Сейчас она напоминала бабочку, такую лёгкую и воздушную, что замерла в трепетном ожидании полёта в никуда. Её крылья уже расправлены, а в воздухе разливается манящий карамельно-сладкий аромат пыльцы. Ей дано замереть лишь на несколько секунд, такой короткий срок для того, чтобы подумать, но такой захватывающий и дурманящий голову. И вот она лёгким движением почти невесомых крылышек вспархивает с места и летит вперёд, в жизнь, к солнцу. Туда, где всегда есть те, кто любит, и тот, кого можно полюбить; туда, где тепло душе и сердцу, даже если на улице моросит дождь; туда, где есть то, ради чего, возможно, стоит жить; туда, где горят восходы и пылают закаты; бабочка летит на свет, не боясь опалить крылышки, а зачем? она и сама не знает. Квартиры с видом на Парк Победы, окрестности Незебграда Накидывая на плечи длинное чёрное пальто и даже не удосужившись завязать его, молодая хадаганка спешно покидает душную парадную, пропахшую плесенью. Её встречает холодный воздух, такой же влажный и зябкий, пробирающий до костей. Под ногами разошедшаяся в нескольких местах плитка с разъевшими её ледяными шрамами; чёрные туфли на каблуке, так и не снятые после вечера, проведённого в квартире, звонко стучат по асфальту, быстро удаляясь от родного сердцу грязно-серого здания в несколько этажей. В доме сидит мужчина с заметной щетиной, тупо уставившись на глупый узор ромашек на скатерти. Его руки сжимают едва ещё тёплую чашку чая, в воздухе ощущается слабый аромат горечи имбиря. Он смотрит за окно, наблюдая, как небо постепенно темнеет, принимая жёсткий металлический оттенок, сковывающий и птичью обитель – Незебград, и его самого. Она стоит на переходе, уступая дорогу пролетающим мимо молниям и пернатым грифонам с крупными горящими жадными глазами, нервно подергивая рукав пальто и размышляя о том, как бы быстрее добраться до круглосуточно работающего торгового магазинчика где-то в столице и всё реже вспоминает о том, кто она, как и зачем здесь появилась. Пальцы дрожат, цепляясь за ткань, и, пытаясь успокоить себя, девушка выуживает из кармана последнюю и столь редкую шоколадную конфету и, недолго думая, отправляет её в рот. Тело расплывается в истоме, на губах застывает прохладная улыбка. Он поднимается с дивана и делает несколько шагов навстречу балкону. Рядом стоит маленькая плита, уютно вписавшаяся в скромный интерьер кухоньки. На ней всё ещё стоит турка с обгоревшими краями, и чёрное зернистое пятно уже застыло на белой кафельной поверхности. Хадаганец жадно втягивает носом воздух. Кофе с примесью её вишнёвого парфюма. По латунной глади мирно плывут грязные обрывки облаков. Расплатившись с продавщицей, типичной откровенно полной хадаганкой лет тридцати с хвостиком, юная особа ловко подхватила насчитанную ей сдачу, и монетки, ударяясь друг о друга, со звоном потонули в чёрной дыре кармана. Хозяин квартиры закрыл дверь на ключ и, с трудом переставляя ноги, поплёлся в сторону спальни. Рухнув обессиленным телом на кровать, он уставился на белый потолок, местами охваченный старой паутиной с уже давно навечно уснувшими насекомыми. Ветер колышет кружевную штору, скрипят ставни. Она хотела купить сигареты, но купила лишь подозрительного качества сок грейпфрута на двести пятьдесят миллилитров, как гласил потёртый лимонно-жёлтый ценник. А вообще странно и то, что она нашла даже такой продукт. Острый край трубочки легко разрывает перегородку и плавно входит в упаковку. Красная горьковато-кислая жидкость оттенка рубина быстро скользит по дорожке, ограниченной прозрачными стенками трубочки. Она шумно выдыхает, и пар, клубясь, быстро растворяется в морозном пространстве. Грустное, но прекрасное время года. Небо, охваченное потоком облаков, мирно плывёт над её головой, унося с собой тяжёлые времена, ненужные мысли и глупые воспоминания. Осенний ветер колышет ещё не опавшую листву клёнов. Одиноко скрипит старое дерево. Записка на обрывке тетрадного листа теряется среди вороха жёлтых листьев. Мелкий и путаный почерк размывается от воцарившейся в городе влаги. Сентябрь. Тридцатое. Она старается не думать, а он усиленно пытается забыть то, о чём не думать не получается. Но осень помнит всё, в равной мере как и то, что когда-нибудь этим двоим придётся вернуться к ней под материнское крыло. Руины Ал-Риата, Хрустальный пик и Звёздная россыпь – Идём же, скорее! Ну чего ты? Идём! – Всё повторял и повторял маленький зэм с неправильно надетой вверх-ногами мертвенно-белой с яркими чёрными пятнами глаз маской, дёргая свою подругу за рукав белой ночнушки, - Поторопись! – Куда мы идём? Я хочу домой и спать, – недовольно проворчала сонная голова со светлыми кудряшками, еле-еле переставляя заплетающиеся от усталости ноги. В то время как её ночной визитёр каждую секунду чуть ли не подпрыгивал и бежал вперёд, но, увидев, что она ещё далеко, возвращался, хватал за руку и тащил вперёд. Однако, будучи весь в предвкушении чуда, вскоре забывал о ней и уже вновь мчался по широкой тропинке средь густых зарослей светящегося нежно-неоново-синим светом в полумраке ночи можжевельника и кустарниковой ольхи. Хадаганка шла не спеша, задрав голову, рассматривая ночное небо. Она видела звёзды, мысленно соединяя которые, можно было увидеть дракона, рядом с которым покоились малая и большая медведицы. Звезды, напоминавшие крохотные кусочки фольги или блёсток, по неосторожности кем-то рассыпанные в небе, излучали бледно-голубой свет, а меж ними, воцаряясь, как казалось девочке, выше неба и земли, сияла полноценная владычица тёмно-синей глади небес - Луна. Сегодня она была необычайно прекрасна и дарила свет и спокойствие двум ребятишкам и всему окружающему их огромному Сарнауту. Наконец меж зарослей показался небольшой кусочек неба, ранее скрытый за внезапно густыми зарослями. По мере приближения к обрыву, кусты отходили на задний план, открывая взору бескрайний простор глубокой синевы. – Вот, вот, я же говорил! – Радостно воскликнул мальчишка, всплеснув руками. – Смотри, Эви! Да не на небо, что же ты такая непонятливая? Вниз посмотри, вниз! Девочка медленно опустила взгляд на поляну, полностью заросшую синевато-белым, лишь слегка светящихся лопухов, и замерла в трепетном восхищении. Сотни, нет, тысячи маленьких светящихся фонариков летали так низко над землёй, что, казалось, вот-вот и упадут. Они сияли в темноте приглушённым то сиреневым, то зелёным светом, освещая лишь небольшое пространство вокруг себя, из-за чего казалось, будто светятся всем тельцем. Но этого света хватало, чтобы возникло ощущение, что это звезды, спустившиеся на землю и затеявшие непонятную игру, похожую на какой-то в душе знакомый каждому человеку танец, полёт над лопуховой поляной при свете Луны. – Волшебно... – Вот единственное, что смогла вымолвить зачарованная зрелищем хадаганка спустя минуту молчания и радостного удивления. – Вот, я же говорил, что тебе понравится. – Довольно улыбнулся зэм, взлохмачивая свои седые с рождения волосы и присаживаясь на землю, совсем не боясь испачкать недавно выстиранную им после очередной ночной прогулки по пригороду светло-салатовую пижаму. Немного постояв, блондинка с небольшим сочувствием взглянула на свою безупречно чистую ночнушку и розовые плюшевые штаны, но всё-таки решилась сесть. Земля была прохладной, но девочка этого уже не замечала. Она смотрела на танец светлячков, золотой пылью покрывший всю долину, слушала, как стрекочут в траве кузнечики, как шуршит трава от каждого дуновения ветра, и мечтала о том, как вырастет и они с Вестером придут снова сюда, сядут рядом и будут молчать... Молчать не потому, что нечего сказать, а потому что им есть о чем подумать, подумать на двоих. Об их дружбе, предстоящей школе и долгой разлуке. А вдруг они больше никогда не встретятся? Ведь многие люди, с кем мы дружили в детстве, уже давно ушли из нашей жизни, мы можем даже не помнить их имён. А вдруг они тоже забудут друг друга? И даже в том случае, если встретятся потом, то не узнают, не поймут, не вспомнят, что были знакомы... – Эви, – Вестер внимательно посмотрел на свою подругу, – давай пообещаем сейчас и здесь друг другу, что даже если нас разведёт тропа жизни, то мы всё равно будем помнить друг друга. Мы встретимся в будущем, я уверен, – он ещё раз сосредоточенно заглянул ей в глаза и попросил. – Дай сюда свою руку, пожалуйста. Маленькая хадаганка протянула тонкую бедную ручку вперёд и с удивлением ахнула, когда он достал серебряную цепочку с маленькой подвеской в виде винтажного фонарика, урегулировав размер, зацепил на замочек и аккуратно опустил его в девичью ладонь. Эвелин сжала в ладони подарок и, придвинувшись, крепко обняла друга. Ей хотелось плакать от счастья, но она сдержала слезы и лишь один раз хлюпнула носом. Небо оставалось всё таким же тёмным, звезды светили по-прежнему ярко, как и раньше шелестела трава и стрекотали кузнечики... Маленький светлячок, заблудившись среди громадных лопухов, решил взлететь повыше, чтобы осмотреть всю поляну. Добравшись до самого верха большой каменной скалы, чем ему показался обрыв, он заметил двух людей. Часто-часто заработав крылышками, маленький огонёк опустился на покоившиеся на коленях ладони девочки и с интересом присмотрелся к подвеске. Но вскоре потеряв к ней всякий интерес, он вновь вспорхнул и полетел домой, к своим родным братьям и сёстрам под звонкий смех ребятишек, доносившийся из-за его спины. Кто видел свет, уже никогда его не забудет. Он может больше не вспомнить, как выглядело то, что он повстречал давным-давно, в далёком детстве; не вспомнить звуки, голос, но ощущение никогда не сможет раствориться в его памяти. И когда он снова встретит свет, то обязательно поймёт, что это именно то, что он искал так долго, всю свою жизнь. Это маленькое солнце, личную путеводную звезду, светлячка, освящающего зеленоватым сиянием его жизненный путь. To be continued... (because the world of the game is so touchingly fabulous)
  6. Угрюмый Холст

    Сарнаутские словесные изыскания

    Суслангер Сладким свистом запевающая пустыня, по которой горстками разбросаны сказочные миражи - оазисы, окаймлённые рассыпавшимся на бусины ожерельем изумрудов салатово-бирюзовой амброзии, воодушевлённо сверкающей своими гранями при свете жаркого солнца. При каждом её шаге витые локоны, слабо отливающие золотом в приглушённом свете гостиного зала, забавно подпрыгивали, распускаясь и вновь собираясь в пружинки, а вплетённые в причёску диковинные перья да каштановые листья ритмично покачивались взад-вперёд, щекоча воздух. Грациозная походка, изящные очертания и смиренная улыбка на устах. Амброзиевые кристальные гроздья в её руках кажутся непривычно крупными нефритовыми бусинами, они почти что сияют своей салатовой изумрудностью на фоне бледной кожи благородного оливкового оттенка. Кристаллы, будто обработанные искусным мастером, переливаются в лучах жаркого июльского солнца, отбрасывая солнечных радужных зайчиков, и кажутся такими лёгкими, почти невесомыми в руках прекрасной будто бы фарфоровой нимфы. Её шаги тонут в тишине залов, россыпью шелеста подземных озёр Суслангера, в которых зреют зеленоватые кристаллы и тянутся к небу, скрытому за плотной массивной земной коркой. Кремово-золотистая ткань, словно молоко, струится многочисленными складками, огибая плавные контуры девичьего тела. Платье кажется почти невесомым, как и сама девушка, она будто плывёт по пустыне, лишь носками грациозного изгиба ступней в кожаных сандалиях, касаясь раскалённого под вечным жаром суслангерского солнца песка. Ледяной металл замысловатого браслета холодит кожу, заставляя её слегка подрагивать при каждом лёгком движении. Её глаза смотрят внимательно прямо в душу, нежным ветерком пробегаясь по поверхности, оставляя за собой едва заметный след линий тонких пальцев. Никто не знает, куда идёт эта нимфа, и никому никогда не узнать её мыслей, не понять чувств. Она - то, что невозможно распознать, что существует где-то за гранью нашей реальности. И если когда-нибудь она исчезнет, то едва ли хоть кто-нибудь в этом мире заметит это. Она уйдёт тихо, незаметно, растворится в воздухе и сольётся со стенами, оставив после себя в воздухе лишь сладковатый аромат фиников и прохладу влажного ветра, пришедшего откуда-то с пряного севера, где жизнерадостно только что пробушевала буря жадных до крупиц жизни штормов... Сиверия Вечные льды, вечная мерзлота и вечный холод. Круглый год стоит зима, и снег круглый год не тает. Равномерный слой пуховой перины, сотканной из тысяч и тысяч снежинок, давит своей тяжестью на окаменевшую, или если точнее, оледеневшую землю. Кристаллы соли сияют на солнечном свете, отливая радугой и отбрасывая радостные блики. Шебурлящий поток холодной, как ад, воды, местами пробивший толстую ледяную корку, сковавшую все здешние реки. Мир льда. Льда и снега. И сидящая на промёрзлых каменных ступенях величественных каменных врат старуха в непропорционально большой фуфайке на бараньем меху. «Здесь одни орки да медведи... Тигры да водяная нечисть... Хоть бы завезли что-нибудь симпатичное, например вишнёвое дерево» — пожаловался бы кто-то, да зачем; деревце бы тут не прижилось, а красоту губить жалко б было. Старуха молчит. Она всегда молчит. Молчит, как камень, как гора, как снежная гладь уединённых полян, как самый громкий крик немого сарнаутца, заплутавшего в этих странных и мёрзлых землях. Да и вообще она достаточно редко показывается кому-то на глаза. И дело не в том, что у неё крохотные неприглядные глазки или грубые широкие ладони, всегда согретые шерстяными перчатками. Дело даже не в плоском лице и коренастости старческой фигуры. Нет, здесь внешность никогда не играла никакой роли. Просто она слишком не любит суету. Ей по душе это место. Эти бесконечные снежные долины и поля оледенелого камня. Злые мертвецы, разгуливающие поблизости от своих могил, громко звеня цепями и грохоча тем, что ещё осталось от костей. Голодные рыжие и белые тигры, которые всегда ходят поближе к туристическим тропам и низко опускают свою тяжёлую голову с выступающими внушающими страх клыками. У неё была устоявшаяся с годами привычка вставать рано утром, когда спит даже ещё само солнце, а месяц клюёт носом, проваливаясь в по привычному холодный дневной сон. Она черпала ведром из ближайшей от неприметного, скрытого от глаз в вершинах гор шатра реки воды, относила его домой, громко хрустя свежим жемчужным снегом, там умывалась и, заварив себе крепкого елового чая, выносила на улицу небольших размеров табурет и любовалась извечным видом, от которого каждый день, сколько бы лет она не поддерживала эту традицию, сердце ухало в пятки, разражаясь чередой гулких ударов. Она проводила обычно так час или два. Смотрела, как сначала белый костёр, а потом уже и просто тонкая белая струйка пара поднимается над белой, как снег, керамической чашкой. А снег здесь всегда был синеватый, будто бы какой-то художник случайно прибег к лессировке лазурным и потом уже не знал как это убрать; в итоге, немного поразмышляв, он решил, что так даже будет и лучше. Глаза старухи были невозможно белыми, как самый чистый свет, и смотрели всегда с прищуром, от которого ни одна деталь не могла ускользнуть. Всё она замечала и всё помнила. А ещё ей нравился ветер. И он тоже разделял её привязанность к Сиверии, распевая гимны вечному холоду, воем эха разносившиеся из ущелий в застывших сизых скалах по бескрайним просторам севера. Дайн Садилось солнце, и зажигались звёзды, а он всё шёл и шёл, не останавливаясь, не меняя маршрута. Тёмные улицы встречали его запахом уже ужившейся там плесени и сильно ударяющего в нос запаха металла, скрипом деревянных оконных рам и криками душ, что никак не могли уснуть. Это были некогда жившие здесь местные. Он слышал их всю дорогу и считал, что это нормально. Развалины всеми забытых домов смотрелись при свете луны тёмными особняками, собранными из металлических листов, горы синевато-сиреневого камня, прогнивших досок и больших коробок для переработки мусора. Лишь редкие гости этого царства битого стекла и консервных банок, большие диковатые собаки, в своём сходстве сильно напоминавшие извалявшихся в грязи волков, властителей северных лесов, изредка встречались меж рядов мусорных свалок. И, конечно же, порождения Архитектора, патрулирующие окрестность в компании демонических неоновых гончих. Их тихое злобное рычание было слышно в каждом углу; казалось, из каждой щели на тебя смотрели два крупных белоснежно-мёртво-металлических глаза, мечтающих впиться тебе в глотку и наконец испробовать свежей крови. Но было в этом месте что-то, чего боялись и эти разбитые жизнью звери. Это была Смерть. Она медленно шла по пустынным улицам этого заброшенного царства нищеты и разбоя, бесформенной тенью скользила по шатающимся картонным стенам жилищ, оставляя за собой бесконечный след из холодящего душу мороза. И призраки умерших разлетелись в стороны при виде неё, а собаки прятались в жалких лачугах, испуганно скуля и трусливо поджимая искусственный ободранный хвост. Лишь чёрные тени прислужников следовали за ней, цепляясь своими кривыми руками с изломанными пальцами за края «домишек»; они бесшумно смеялись и улыбались в темноте своими беззубыми улыбками, высматривая опустевшими глазницами следующих жертв, кто ещё жив, кто ещё не ушёл с ними. И тот, кто гуляет поздно ночью по разрушенный кварталам, кто слышит зов скорбящих душ, тот, чьё сердце не сцепляет тревога при виде теней от несуществующих предметов, скользящих за ним по пятам, тот повстречает её, Повелительницу Тьмы, жадную до чужих сердец, наполненных осколками звёзд несбывшихся мечт и надежд о любви и жизни в одном сосуде. Счастье, оно так иллюзорно. Но как же натурально со звоном разлетается оно об асфальт под смех бесформенных чудищ ночи. Это апокалипсис нравственности, апогей людского уродства и апофеоз этой третьесортной пластиковой драмы под названием ж и з н ь. Тенебра В далёких лесах хвойного севера, где музыка ветра звучит и днём, и ночью, родилась маленькая хранительница тайн, душа старой скрипучей осины, воплотившаяся в живое разумное существо. Её тёмно-зелёные, как зимняя хвоя, глаза, с золотыми песчинками-вкраплениями светились, выглядывали из темноты, окутавшей Тенебру, сжавшей её в своих крепких, душащих объятиях. Она смотрела на проклятых эльфов. Эльфы. Казалось бы, самые прекрасные существа во Вселенной Сарнаута. Что же довело их до такого состояния? Боязливость? Стремление к потерянным идеалам далёких веков? А не жадность ли случаем? Разве не жадность была тем, что побудило эту прекрасную расу массово изменять своей природе, обращаясь в красноглазых кровопийц и тёмных некромантов? Старая осина, качаясь на ветру, горестно вздыхает и смотрит на грязных взъерошенных мокрых крыс с круглыми красными глазами-бусинами и острыми коричнево-жёлтыми зубами. Они водят пепельно-розоватыми хвостами по едва влажной после ночных дождей земле, стряхивая ледяную хрустально-голубоватую воду с травы, превращая её в струйки водопадов. Крысы всегда обитают рядом с разумными существами, там, где есть неосторожные эльфы, у которых такая очаровательной сладковатая сочная плоть. Хранительница тихо вздыхает, и её родная осина в голос ей стонет протяжным скрипом сухого дерева. Существо разочарованно качает головой. Ветер доносит до неё шелест малочисленных лиственных пород, здесь обитающих. Она внимательно вслушивается в эту странную мелодию, что-то в ней разбирая. И ей так безумно хочется снова стать осиной, забраться под твёрдую, потрескавшуюся кору, жадно заглотнуть горечь рыжеватой смолы и с трепетом рассеяться тихим размеренным хрустом веточек где-то на самой макушке. Она смотрит на дерево перед собой, по-отечески её жалеющее, она смотрит на свои зеленоватые и очень бледные ладони с кровяными жилками, она смотрит на босые ноги и влажную траву и обхватывает свои колени, прижимая их к груди. Если на Тенебре наступит зима, что будет с этими руками, столь напоминающими слабые февральские травинки? Новоград, окраины города и торговый ряд Накидывая на плечи винного цвета пальто, ловко обвязав несколько раз вокруг своей шеи шарф, словно предсмертную петлю, хватаю лежащие на тумбочке перчатки, карточку и несколько мелких купюр. Дверь со скрипом хлопает за моей спиной, а улица уже приглашает в свои объятия. Почти же инстинктивно пихаю вперёд дверь первого этажа, ведь здесь мне всё известно наощупь. Выпархиваю из открытой каким-то незнакомым мужчиной двери, приветствуя ласковый октябрьский ветер, поднимающий в воздух распущенные по причине лени волосы цвета горького бельгийского шоколада. В нос ударяет привычный запах дождя и сырого асфальта, как бы это коряво и банально ни звучало. Делаю шаг и, следуя своей вечной привычке, чудом не падаю с верхней ступеньки лестницы, но чудом удерживаю равновесие и быстро спускаюсь. Ноги в лёгких сапожках тонут в бесконечных лужах, но мне удаётся покинуть двор более-менее сухой. Заворачиваю налево, как всегда легкомысленно полагая, что молнии не будут мчать по пешеходной территории, но ошибаюсь и под раздражённый гудок водителя прошмыгиваю перед самым транспортом, вскакивая на поребрик. Теперь поворот направо и по уклону наверх, держась за холодные перила. А ветер всё так же дует в лицо, коченеют пальцы. Боком обхожу сидящего в углу вечного пьяницу с мутно-зелёной бутылкой какого-то алкогольного напитка и, спешно сделав ещё один небольшой крюк направо, ловко взлетаю по лестнице наверх. Со звоном колокольчиков открывается дверь, и вот я уже в тепле неустанно работающей каждые двадцать четыре долгих часа в сутки лавчонки. Осталось лишь отогреться и уже пора возвращаться домой. Умойр, Вышгород Пряный городской пейзаж за окном, тёплый, словно гранат, прогретый до каждой косточки. Мощённые булыжником улицы с привкусом цитрусов и настолько родного, близкого душе чая... Очарование этого города всегда казалось ей каким-то таинственным и таким сладким, неимоверно кружащим голову и все скучковавшиеся в ней лёгкие бабочки-мысли... Рыжеватая черепица крыш и высокие крылечки, белёсо-серый тёплый, как и всё здесь, камень... Вышгород. Какое мягкое слово. Будто карамель тает на языке. Здесь живёт подлинная красота архитектуры, старинная магия таится в фасадах, а в одном из прекрасных творений зодчества живёт странно-прекрасная девушка. Такая же обворожительно-мистическая, как и сам город... Радужка цвета крепко заваренного чая. Тёмные, почти чёрные сияющие теплотой любви стеклянные глаза, приподнятые в невинном удивлении, будто бы на секунду потеряли картинку; и выражение лица стало каким-то рассеянно-удивлённым, далёким и непонятным, но в то же время существующим и таким завораживающим. От неё просто невозможно было оторваться. Её хрупкий, худощавый силуэт будто бы растворялся в наполненной медово-тягучими тенями комнате, она казалась нереальной, словно призрак, но стояла так близко, что, лишь протянув немного руку, можно было дотронуться до кончиков её вьющихся волос. Худенькая ручка, сжимающая тонкий беленький шарф, так гармонично сочетающийся с летним салатово-охристом ситцевым платьицем, слегка расслабилась, выпуская ткань. Она снова потерялась в своих мыслях, Растворилась в них, на мгновение забыв о реальности жизни. Сейчас она напоминала бабочку, такую лёгкую и воздушную, что замерла в трепетном ожидании полёта в никуда. Её крылья уже расправлены, а в воздухе разливается манящий карамельно-сладкий аромат пыльцы. Ей дано замереть лишь на несколько секунд, такой короткий срок для того, чтобы подумать, но такой захватывающий и дурманящий голову. И вот она лёгким движением почти невесомых крылышек вспархивает с места и летит вперёд, в жизнь, к солнцу. Туда, где всегда есть те, кто любит, и тот, кого можно полюбить; туда, где тепло душе и сердцу, даже если на улице моросит дождь; туда, где есть то, ради чего, возможно, стоит жить; туда, где горят восходы и пылают закаты; бабочка летит на свет, не боясь опалить крылышки, а зачем? она и сама не знает. Квартиры с видом на Парк Победы, окрестности Незебграда Накидывая на плечи длинное чёрное пальто и даже не удосужившись завязать его, молодая хадаганка спешно покидает душную парадную, пропахшую плесенью. Её встречает холодный воздух, такой же влажный и зябкий, пробирающий до костей. Под ногами разошедшаяся в нескольких местах плитка с разъевшими её ледяными шрамами; чёрные туфли на каблуке, так и не снятые после вечера, проведённого в квартире, звонко стучат по асфальту, быстро удаляясь от родного сердцу грязно-серого здания в несколько этажей. В доме сидит мужчина с заметной щетиной, тупо уставившись на глупый узор ромашек на скатерти. Его руки сжимают едва ещё тёплую чашку чая, в воздухе ощущается слабый аромат горечи имбиря. Он смотрит за окно, наблюдая, как небо постепенно темнеет, принимая жёсткий металлический оттенок, сковывающий и птичью обитель – Незебград, и его самого. Она стоит на переходе, уступая дорогу пролетающим мимо молниям и пернатым грифонам с крупными горящими жадными глазами, нервно подергивая рукав пальто и размышляя о том, как бы быстрее добраться до круглосуточно работающего торгового магазинчика где-то в столице и всё реже вспоминает о том, кто она, как и зачем здесь появилась. Пальцы дрожат, цепляясь за ткань, и, пытаясь успокоить себя, девушка выуживает из кармана последнюю и столь редкую шоколадную конфету и, недолго думая, отправляет её в рот. Тело расплывается в истоме, на губах застывает прохладная улыбка. Он поднимается с дивана и делает несколько шагов навстречу балкону. Рядом стоит маленькая плита, уютно вписавшаяся в скромный интерьер кухоньки. На ней всё ещё стоит турка с обгоревшими краями, и чёрное зернистое пятно уже застыло на белой кафельной поверхности. Хадаганец жадно втягивает носом воздух. Кофе с примесью её вишнёвого парфюма. По латунной глади мирно плывут грязные обрывки облаков. Расплатившись с продавщицей, типичной откровенно полной хадаганкой лет тридцати с хвостиком, юная особа ловко подхватила насчитанную ей сдачу, и монетки, ударяясь друг о друга, со звоном потонули в чёрной дыре кармана. Хозяин квартиры закрыл дверь на ключ и, с трудом переставляя ноги, поплёлся в сторону спальни. Рухнув обессиленным телом на кровать, он уставился на белый потолок, местами охваченный старой паутиной с уже давно навечно уснувшими насекомыми. Ветер колышет кружевную штору, скрипят ставни. Она хотела купить сигареты, но купила лишь подозрительного качества сок грейпфрута на двести пятьдесят миллилитров, как гласил потёртый лимонно-жёлтый ценник. А вообще странно и то, что она нашла даже такой продукт. Острый край трубочки легко разрывает перегородку и плавно входит в упаковку. Красная горьковато-кислая жидкость оттенка рубина быстро скользит по дорожке, ограниченной прозрачными стенками трубочки. Она шумно выдыхает, и пар, клубясь, быстро растворяется в морозном пространстве. Грустное, но прекрасное время года. Небо, охваченное потоком облаков, мирно плывёт над её головой, унося с собой тяжёлые времена, ненужные мысли и глупые воспоминания. Осенний ветер колышет ещё не опавшую листву клёнов. Одиноко скрипит старое дерево. Записка на обрывке тетрадного листа теряется среди вороха жёлтых листьев. Мелкий и путаный почерк размывается от воцарившейся в городе влаги. Сентябрь. Тридцатое. Она старается не думать, а он усиленно пытается забыть то, о чём не думать не получается. Но осень помнит всё, в равной мере как и то, что когда-нибудь этим двоим придётся вернуться к ней под материнское крыло. Руины Ал-Риата, Хрустальный пик и Звёздная россыпь – Идём же, скорее! Ну чего ты? Идём! – Всё повторял и повторял маленький зэм с неправильно надетой вверх-ногами мертвенно-белой с яркими чёрными пятнами глаз маской, дёргая свою подругу за рукав белой ночнушки, - Поторопись! – Куда мы идём? Я хочу домой и спать, – недовольно проворчала сонная голова со светлыми кудряшками, еле-еле переставляя заплетающиеся от усталости ноги. В то время как её ночной визитёр каждую секунду чуть ли не подпрыгивал и бежал вперёд, но, увидев, что она ещё далеко, возвращался, хватал за руку и тащил вперёд. Однако, будучи весь в предвкушении чуда, вскоре забывал о ней и уже вновь мчался по широкой тропинке средь густых зарослей светящегося нежно-неоново-синим светом в полумраке ночи можжевельника и кустарниковой ольхи. Хадаганка шла не спеша, задрав голову, рассматривая ночное небо. Она видела звёзды, мысленно соединяя которые, можно было увидеть дракона, рядом с которым покоились малая и большая медведицы. Звезды, напоминавшие крохотные кусочки фольги или блёсток, по неосторожности кем-то рассыпанные в небе, излучали бледно-голубой свет, а меж ними, воцаряясь, как казалось девочке, выше неба и земли, сияла полноценная владычица тёмно-синей глади небес - Луна. Сегодня она была необычайно прекрасна и дарила свет и спокойствие двум ребятишкам и всему окружающему их огромному Сарнауту. Наконец меж зарослей показался небольшой кусочек неба, ранее скрытый за внезапно густыми зарослями. По мере приближения к обрыву, кусты отходили на задний план, открывая взору бескрайний простор глубокой синевы. – Вот, вот, я же говорил! – Радостно воскликнул мальчишка, всплеснув руками. – Смотри, Эви! Да не на небо, что же ты такая непонятливая? Вниз посмотри, вниз! Девочка медленно опустила взгляд на поляну, полностью заросшую синевато-белым, лишь слегка светящихся лопухов, и замерла в трепетном восхищении. Сотни, нет, тысячи маленьких светящихся фонариков летали так низко над землёй, что, казалось, вот-вот и упадут. Они сияли в темноте приглушённым то сиреневым, то зелёным светом, освещая лишь небольшое пространство вокруг себя, из-за чего казалось, будто светятся всем тельцем. Но этого света хватало, чтобы возникло ощущение, что это звезды, спустившиеся на землю и затеявшие непонятную игру, похожую на какой-то в душе знакомый каждому человеку танец, полёт над лопуховой поляной при свете Луны. – Волшебно... – Вот единственное, что смогла вымолвить зачарованная зрелищем хадаганка спустя минуту молчания и радостного удивления. – Вот, я же говорил, что тебе понравится. – Довольно улыбнулся зэм, взлохмачивая свои седые с рождения волосы и присаживаясь на землю, совсем не боясь испачкать недавно выстиранную им после очередной ночной прогулки по пригороду светло-салатовую пижаму. Немного постояв, блондинка с небольшим сочувствием взглянула на свою безупречно чистую ночнушку и розовые плюшевые штаны, но всё-таки решилась сесть. Земля была прохладной, но девочка этого уже не замечала. Она смотрела на танец светлячков, золотой пылью покрывший всю долину, слушала, как стрекочут в траве кузнечики, как шуршит трава от каждого дуновения ветра, и мечтала о том, как вырастет и они с Вестером придут снова сюда, сядут рядом и будут молчать... Молчать не потому, что нечего сказать, а потому что им есть о чем подумать, подумать на двоих. Об их дружбе, предстоящей школе и долгой разлуке. А вдруг они больше никогда не встретятся? Ведь многие люди, с кем мы дружили в детстве, уже давно ушли из нашей жизни, мы можем даже не помнить их имён. А вдруг они тоже забудут друг друга? И даже в том случае, если встретятся потом, то не узнают, не поймут, не вспомнят, что были знакомы... – Эви, – Вестер внимательно посмотрел на свою подругу, – давай пообещаем сейчас и здесь друг другу, что даже если нас разведёт тропа жизни, то мы всё равно будем помнить друг друга. Мы встретимся в будущем, я уверен, – он ещё раз сосредоточенно заглянул ей в глаза и попросил. – Дай сюда свою руку, пожалуйста. Маленькая хадаганка протянула тонкую бедную ручку вперёд и с удивлением ахнула, когда он достал серебряную цепочку с маленькой подвеской в виде винтажного фонарика, урегулировав размер, зацепил на замочек и аккуратно опустил его в девичью ладонь. Эвелин сжала в ладони подарок и, придвинувшись, крепко обняла друга. Ей хотелось плакать от счастья, но она сдержала слезы и лишь один раз хлюпнула носом. Небо оставалось всё таким же тёмным, звезды светили по-прежнему ярко, как и раньше шелестела трава и стрекотали кузнечики... Маленький светлячок, заблудившись среди громадных лопухов, решил взлететь повыше, чтобы осмотреть всю поляну. Добравшись до самого верха большой каменной скалы, чем ему показался обрыв, он заметил двух людей. Часто-часто заработав крылышками, маленький огонёк опустился на покоившиеся на коленях ладони девочки и с интересом присмотрелся к подвеске. Но вскоре потеряв к ней всякий интерес, он вновь вспорхнул и полетел домой, к своим родным братьям и сёстрам под звонкий смех ребятишек, доносившийся из-за его спины. Кто видел свет, уже никогда его не забудет. Он может больше не вспомнить, как выглядело то, что он повстречал давным-давно, в далёком детстве; не вспомнить звуки, голос, но ощущение никогда не сможет раствориться в его памяти. И когда он снова встретит свет, то обязательно поймёт, что это именно то, что он искал так долго, всю свою жизнь. Это маленькое солнце, личную путеводную звезду, светлячка, освящающего зеленоватым сиянием его жизненный путь. To be continued... (because the world of the game is so touchingly fabulous) Просмотреть полную запись