Сарнаутские словесные изыскания. Часть 2

Аммра

О город удивительных вершин, строений и умов, прекрасных дев и чудного вина.

Голоп пегаса таял в воздухе. Копыта тихо поцокивали в вышине небес. Сливаясь с чарующими пейзажами вечно зеленых каменистых холмов, увенчанных розовыми кустами, над Аммрой плыли такие же краплаково-сливочные перистые облака. Трава была вердепомово-нефритовой и тянула свои просветлённые насквозь пропитавшиеся солнцем личики вверх, к небесам. 

О вечное стремление взлететь куда-нибудь повыше или коснуться пуха облаков. 

Пегас, грациозный и величественный в испестрённой самоцветными камнями сбруе, сорвался стремглав вниз с кудрявого шерстяного облака. Влажный утренний ветер ударил ему в пепельно-чёрную морду, и вороной вспарил в омут кофейного неба с небесным баристой изящно льющимися молочными тропами облаков.

О, Аммра, напой мне шелестом сочных вишнёвых цветов и шептанием малахитовых трав тихий свист кипящих лазурных небес.

Светлолесье. Порт.

Полуденный зной, сменяемый куртуазными сумерками вечерней поры, всегда так тоскливо прекрасен. 

Вечор пастельные краски тонкие выточенные детские пальцы достают длинные кисти с беличьим волосом и подправляют размазавшиеся уголки расслоившегося на лососёвые и пуншевые, персиковые, абрикосовые пятна. Добавив чароитово-ежевичных теней на кучерявые краешки облаков и залив их верхушки словно сливочным маслом – светом, кроха с кистями расцветает улыбкой, словно нежнейшей орхидеей в поднебесных садах Тенсеса, выпустившего свою юную кровинушку пометаться по закоулкам созданной им удивительной Вселенной. Девочка едва слышно смеётся в испестрённые красками: сливовыми, коралловыми и канареечными – ладошки и, вспоминая об оставленном в заоблачном крае отце, ловко подхватывает краски и кисти, рассовывая их по карманам мешковатого белого халата, явно не подходящего крохе по размеру. В воздухе стынет аромат ягод и весны: вишни, черешни и чёрной смородины. Малютка проводит указательным пальцем кривую черту в воздухе, раскрывая источающий чисто-белое потустороннее сияние портал, и, уверенно перенеся туда ногу в маленькой белой туфельке, цокая каблучком, растворяется в тёплом весеннем вечернем торжестве солнечных красок влюблённости в жизнь. 

Кирах.

Золотой яблочный диск светила неумолимо клонился к размытой лиловой линии горизонта. Каменные пальцы, выползшие из-под земли и жаждущие заглотить в несуществующие лёгкие побольше пузырящегося кислородного коктейля, согнули фаланги под тяжестью всё поглощающей аметистовой бездной полуночных теней и беззвучно смеющихся карнавальных масок, засеянных песочными дюнами каменноликой пустыни Кираха. И только краплаковая сфера, объявшая солнце, словно броня воина. Всё спало вокруг. И пески, и камни, и большие скелеты зубастых, подобно акулам, крокозавров, гладкие бежевые кости которых обдувал едва слышимый восточный ветерок. И только где-то на самой окраине аллода скребли в беспространстве громадных скорпионы, перебираясь лапками по камням в удобное для ночной охоты место.

Жемчужное кольцо. Ирдрих.

Меленький белоснежный песок, экстравагантная зелень, пронзительные крики клетунов, парящих средь нежно-персиковой сахарной облачной ваты, верещание оголодавших чаек с одичавшими алыми глазами и хрустально-чистая пресная вода, сквозь которые видна каждая рыбёшка, каждый извивающийся пучок водорослей и волнистыми холмами улёгшийся песок, обременённый крупными раковинами-гребешками.

Облачённая в лёгкую белую шаль, вышитую золотыми нитками греческим геометричным узором, аэд медленно склоняется над безмятежно дремлющей гладью воды, от которой веет слабой прохладой. Она опускает перваншевые ладони в притягательный хрустальный омут, и лёгкий холод окутывает её ладони, проникая между пальцев, обвивая круги и нежно гладя девичьи руки. Серебристые глаза, похожие на два больших лунных диска мечтательно смотрят на собственное отражение в водном зеркале. Аэд распрямляет пальцы и, сложив ладони лодочкой, поднимает руки к своему лицу. Прозрачные струйки воды просачиваются сквозь пальцы, маленькими водопадами стекая назад, в шахматный омут озёр. Капли оставляют долго расходящиеся волнистыми слоями круги. Девушка медленно наклоняет голову и приникает губами к кромке сладковатой, словно из горного родника, воды, та проникает в горло и, обливая едва ощутимым холодком, насыщает с трепетом жаждущий влаги организм. Аэд расцепляет ладони, и остатки божественной жидкости с характерным звуком удара воды о воду разлетаются на крохотные капельки, сияющие, как небесные звезды, под целебными лучами, истекающими из белоснежного огненного солнечного диска.

Темноводье. Слободка. 

В Слободке всегда темно и сыро. Вокруг шныряют с омерзительным визгом вопящие крысы со светящимися сольфериновыми глазами, промокшей берлинско-лазурной шкуркой, всей испачкавшейся в грязи, и короткими обрезанными хвостами, скользкими, некогда бывшими практически бежевыми, но сейчас почти полностью окрасившиеся в пепельно-серый. Рядом с ними всегда шепчутся змеи на своём непонятном восточном наречии. В их полусловах-полушипении, от которого кругом идёт голова, а сердце в один момент камнем падает к стопам, можно различить разные степени доброжелательности: от "ссслусссшай, ссступай подальсссше, не месссшай" до "ссславная сссакуссска присссла, сссъем...". Тёмно-синие, словно ночь, бардовые, словно само зло, они раздувают свои узорчатые воротники и жадно скалят пропитанные смертельным ядом клыки. Здесь же, вэ траве, шуршат гигантские плотоядные пауки с восьмью мохнатыми лапками, большим клеймованным брюшком и набором светящихся, словно новогодняя гирлянда, маленьких злобных глазок. И вороны кружат над замком кольцами – одно плотнее другого, постепенно становясь уже и уже, медленно смыкаясь. И всё это пиршество ночных кошмаров приправленно дикими криками запертой в замке ведьмы, жаждущей свободны и льющейся ручейками кипящей свежей крови, подобной текущей из вулкана лаве, сжигающей и изничтожающей всё без остатка на своём пути.

Не гуляйте, дети, у замка в Темноводье. Не кормите воронов булкой с руки – они выклюют сначала ваши глаза, а потом вонзят клювы в мягкое податливое тело и вырвут сердце, юное, доброе детское. Не гуляйте, дети, у замка в Темноводье.

Сиверия. Недалеко от йети.

Гуляя по бесконечным снежным тропам, когда ноги уже давно насквозь промокли, оттого что каждый шаг не остаётся на поверхности дороги, а проваливается, уходит в снег по самые икры, привыкаешь к вечному морозу и начинаешь по-своему любить его. Есть что-то поистине захватывающее дух в просторах Сиверии, и для этого не обязательно идти к орочьим вратам, у которых обитается зимняя старуха. Когда носки надетые на носки перестают вызывать глупый снег, а лишь понятливое кивание; когда под шапку надеваешь платок, а под платок повязываешь ещё один; когда единственным спасением находишь медвежий тулуп, до ужаса тяжёлый и неудобный, вечно сползающий с плеч – тогда наконец начинаешь понимать, как всё-таки сложно и одновременно прекрасно любить эти не столь отдалённые от центра места. 

За что же можно любить Сиверию? Я часто слышу этот вопрос от моих друзей знакомый. И нет, дело не в том, что я не испытываю особой любви к летнему сезону – совсем нет. Всё дело в захватывающей дух атмосфере вечных льдов и мерзлоты, вечных снегов, вечно живущих под толстым слоем замёрзшей воды рыб с серебристой чешуёй и большими стеклянными глазами – они плавают в мутной жидкости, смешанной с песком, дышат равномерно раздувающимися жабрами и неспешно подгребают маленькими плавниками, похожими на перья.

Тенебра. Взгляд вампира изнутри Цитадели Тьмы. 

Изгой общества? Что есть изгой и что понимать под обществом? Не знаю. Но слова эти точно не обрисовывали ситуацию. Когда кого-то нарекают изгоем, обычно это подразумевает гонимость. Здесь же её не то что было, но она была непроизвольно желаемой. Это была просто пустота. В пространстве, времени, воздухе. Сплошная пустота. Вязкая, как трясина. Холодящая, как очиститель стёкол. И прелая. Будто вот-вот стошнит, вывернет, выблюет этой гадкой кашицей, забившей каждую пустоту между органами, заполнившей больные харкающие лёгкие, закупорившей артерии. А впрочем, есть ли там, внутри тщетно обливающегося кровью организма, чему умирать... 

Являясь вампиром, ты никогда не думаешь на то, как смотришь на окружающий тебя сочный, как молодая кровь, мир. Однако чужое настроение по отношению к тебе всегда угадывается так легко, будто бы невзначай... И вот ты смотришь на стоящего у соседнего прочного окна в пол с изящно литым стеклом вампира, такого же пустого и одинокого, как ты сам. Это то самое состояние, когда ощущаешь проходящий через тебя абсолютно чужой взгляд. Не отстранённый, не пустой, не безразличный. Человек смотрит прямо на тебя. Он видит тебя. Ощущает твоё присутствие в мироздании. Но никак не взаимодействует с твоими чувствами. Не вступает в контакт. Когда встречаешь такой взгляд, начинает легонько трясти, и весь внутренний мир, взорвашись, всплеском вытекает через глубокие глазницы лопнувших глаз, синей антифризовой жидкостью василькового цвета глицерата меди.
Этот холод течёт вязкими струями по лицу, пачкает одежду, стекает по рукам, сплетаясь с гармоничным узором вен. А потом тебя начинает тошнить. Кружится голова, смазываются границы предметов. Путаются понятия с мюслями [мыслями]. И дрожь усиливается. Всё естество буквально сводит и выворачивает на изнанку. И изо рта течёт всё та же синяя жидкость. Какой страшный день. Какой ужасный сон. Как хочется остановить всё это. Но спазмы продолжаются, и пустота продолжает извергаться из организма. Кровопийца, как обычно принято называть таких вот... существ, захлёбывается и уже почти желает собственной смерти, но ограничивается тем, что приваливается к стене и медленно сползает по ней вниз. Харкая и стискивая себя в объятиях он плачет без слёз, пустыми глазницами. Какой ужасный сегодня ветер.

А иногда в цитадель заходили какие-то люди, они смотрели на привязанных к этому месту людей, что-то говорили, потом убивали эльфов с пустыми глазами и уходили. Изредка лишь некоторые из них вновь посещали безликий дворец. Но надолго не задерживался никто. И слава Богу.

Хладберг. 

Хладберг. Как много в этом слове созвучного льду, вечному и неотвратимому холоду, промораживающему до костей и глубже. Когда ушей касается это удивительно гармоничное и текучее созвучие, как это не странно, звуков, то на тебя, словно снежной лавиной, сходит чудовищно силы поток воспоминаний. И вот перед глазами вновь возникает фигурка эльфийки, укутавшейся в шерстяную шаль, но забывшую сменить летний наряд на зимний. "Плохо стрекозе зимой" – поучал муравей, но никто его так в итоге и не послушал. И здесь срабатывает тот самый странно обозванный эффект зеркальных нейронов. Тебя будто бы обдаёт волной холодящего ветра, а в лицо врезается ворох гвоздей-снежинок, в большей мере напоминающий бесконечно маленькие кристаллы алмазного льда, вскрывающего лицо, разрезающего его точными тонкими длинными царапинами, оставленными крохотными белыми слезинками зимы.

Когда зима плачет, на Хладберге начинается метель. Одичавшая сила, повелевающая над снегом, наконец обретает всю полноту власти и, не сдерживаясь более ни секунды, она врывается в этот мир, чтобы верить здесь свой Страшный Суд нескончаемого льда и мёртвого снега. 

Не заставляйте зиму плакать, эгоисты! 

Примечание для расширения словарного и умственного запаса:

Зерка́льные нейро́ны — нейроны головного мозга, которые возбуждаются как при выполнении определённого действия, так и при наблюдении за выполнением этого действия другим человеком.

Остров откровения

О серые... Серые земли... Почему же в вас так мало цвета и так много нечистивой жизни?

Грязные сапоги опять тонут в очередном болоте, хорошо, что пришло в голову хоть не надевать любимые туфельки. Какая-то бесоподобная живность копошится в пыльной, давно уже умершей траве. Булькает кишащее микроорганизмами болото с отвратительно грязной, мутной водой. А сонные нефритово-охристые глаза устало блуждают по рыхлым кочкам в поисках нужного скелета. 

Где-то здесь похоронен воин. То есть как похоронен... Брошен, оставлен на волю редких здесь воронов, балующих себя от голодухи человеческой мертвичинкой. И вынужденность искать чьи-то останки в такой местности не может радовать. Мерзость. Везде грязь. Словно одна громадная лужа. Разве что местами высохшая и затвердевшая. И мрачная музыка вторит этому унынию в один голос. А где-то поблёскивает костями скелет былого воина. Где-то. Но только не в этом болоте, полностью изничтожившем и забрызгавшем штаны. 

Айрин. 

Изящная мелодия, наигранная лютней придворного барда, струится из-под длинных так же изящных пальцев с накрашенными в изысканный парнасской розы цвет ногтями. Звонкий смех озорных эльфиек, балующих себя дорогими сладостями и старыми утончёнными винами. Блеск и золото. Сияние и блеск. Золото и сияние. 

Маскарадные маски почётных гостей, украшенные пушистыми перьями экзотичных птиц, пышные юбки кружевных платьев и накрахмаленные идеально белые приподнятые воротнички кавалеров прекрасных дам, явившихся на айринское торжество. Чёрные плотно облегающие грудную клетку жилеты и бабочки, такие же идеально чёрные. Пальцы, хрупкие, словно тончайшие стебельки хрустальных мимоз, игриво бегают по шелкам праздничных и нарядных одежд, меху, атласным бантам, ловко ловят с серебряных подносов с фруктами тёмно-пурпурные виноградины, поднося их к глазам, весело всматриваясь в эту крохотную пародию вселенной и, ощутив, как приятно щекочет сладковато-вяжущий аромат ноздри, опускают их в рот, скрывая за ровным рядом жемчужно-белых зубов и припухлых губ оттенка насыщенной фуксии.

Кружащая голову и поистине ошеломляющая торжественность, дух вечных изысков и грациозности, слабый аромат вина, тянущийся невесомым шлейфом особенно за молодыми гостями в нежно-персиковых и розовато-лиловых платьях и белых туфельках на маленьком, но устойчивом каблуке, царит здесь ежечасно, так же как светят в рассветную пору самоцветы невероятно далёких и чарующих звёзд. Путешествие в это место поистине удивительно, оно дурманит голову и радует глаз, привычный к неприятным и бледным родным пейзажам. Но порой нужно знать, когда стоит вовремя остановиться, чтобы не утонуть в этой нереальной сказочной идиллии и не стать её вечным заложником. А впрочем, если это кого-то волнует, то можно просто легонько пригубить местного пьянящего вина глубокого вишнёво-сливового оттенка. И тогда все тревожащие мысли утомлённый от действительности рассудок улетучатся, растают в суматохе дня, как сахар в чае.

И будет извилисто литья ручейком Аммровских долин мелодия заколдованной лютни, и будут петь вечно молодые и извечно прекрасные эльфийки старинные баллады, восхваляющие свой трагический и благородный путь, и будешь ты среди этого карнавала лжи и притворства изрекать же ложь и притворяться, пока не наскучит водить за нос себя же самого.