Совместный проект Холста и Пушинок
Опрятный хадаганец средних лет отдыхал в небольшой общественной столовой на окраинах Незебграда – единственном на всю столицу относительно приемлемом месте для проведения своего досуга вне шумной и возбуждённой, особенно по вечерам, публики. Он сидел за чашечкой ароматного крепкого кастюльного имперского кофе и с новой, в рубиново-бордовой тканевой обложке, только что забранной им из издательства, книгой, на коей извечно статичным строгим шрифтом было нацарапано название, а в углу стояли впечатанные в ткань золотистые авторские инициалы.
Ему вновь отказали в публикации романа, сказав, что в нём отсутствует правильная идеологическая подоплёка: все патриотические чувства, проявляемые героями, слишком фальшивы и показушны, из-за чего у читателя не возникает желаемое ощущение эйфории, а это, в свою очередь, не приводит к выполнению главной задачи творцов социалистической эпохи – качественного воспитания нового человека. После такого выговора брюнету ничего не оставалось, кроме как поблагодарить редактора за уделённое ему время и покинуть здание, уже не раз хоронившее его мечты и стирающее с лица земли литературные эксперименты.
Нельзя сказать, что автора сильно разочаровал очередной отказ в издательстве, хотя и озадачил на некоторое время. Теперь же он сидел, вчитываясь в каждую строчку, пытаясь найти ту самую фальшь, что смогла разглядеть в его произведении заведующая издательством, старушка преклонных лет с очень живым характером и нечеловеческими амбициями служить до гроба Имперской власти умов и сердец.
Добравшись до описания сцены накала патриотического в душе главного героя, литератор нахмурился, после чего раздражённо захлопнул книгу, откладывая её на край стола. Ему больше не хотелось видеть эти строчки, эти буквы. И что в них не понравилось издательству?
Сняв очки в чёрной оправе, вечный слуга Великой и Непобедимой Империи устало начал массировать виски. Сильно болела голова, а свет от искусственных ламп да напольных торшеров резал глаза. Состояние было хуже некуда, но больше всего на данный момент автора волновал один простой вопрос. Где он ошибся? Описание чувств – то, что больше всего завлекало мужчину в литературе и люди часто восторженно оценивали его манеру письма, тонкость передачи эмоций. Так в чем же проблема уже второго патриотического романа? Неужели он всё же непригоден к ремеслу писательства?
Уже в который раз молодому человеку приходила в голову идея забросить все эти попытки написать хорошую патриотически-наполненную, величественную историю, но гордость и нежелание признать поражение никак не давали ему это сделать. И он вновь и вновь бился над описаниями гордого биения сердца в груди от одного лишь отголоска «Родина», повисшего в воздухе. А результат всё оставался прежним.
Вдруг его приятное одиночество нарушил характерный скрип отодвигающегося деревянного стула совсем неподалёку от него. Послышалось шуршание мягкой ткани, какая редко используется в имперской текстильной промышленности, ибо верные стране имперцы всегда предпочитали грубые, плотные, строгие ткани, и чьё-то едва различимое прерывистое дыхание.
Ему не хотелось возвращаться в реальный мир, где шумели обедающие рабочие, звенели изогнутые алюминиевые ложки, ударяясь о стенки чашек или стаканов, наполненных простой проточной водой; в тот мир, где лениво кемарила буфетчица, периодически просыпавшаяся и бегавшая глазами от стола к столу. Не хотелось, но внезапное тихое шуршание совсем перед его носом заставило мужчину встрепенуться и открыть глаза, чтобы наконец увидеть причину этих непонятных звуков, бессовестно нарушающих его спокойствие.
Напротив него сидела молоденькая хадаганка лет двадцати и с неподдельным интересом всматривалась в лицо неудавшегося имперского литератора. В её глазах легко читался восторг, непонятный несостоявшемуся патриоту. Осмотревшись вокруг, он заметил небольшую компанию, состоящую из нескольких представителей обоих полов и усердно жестикулирующую его новой соседке вернуться к ним. Сие зрелище вызвало на его губах лёгкую улыбку.
Вопросительно приподняв брови, он вновь перевёл взгляд на девушку, что до сих пор лишь молча наблюдала за действиями хадаганца, даже не обращая внимания на своих оставленных товарищей. Писатель лёгким, почти невесомым, движением руки подцепил очки, которые в следующую же секунду оказались на своём законном месте.
Светло-каштановые кудри обрамляли бледное лицо, спадая на оголённые плечи, скрывая за собой белую, почти прозрачную кожу. На щеках виднелся слабый естественный румянец, но обыденно грубой имперской косметики на лице не было ни грамма. Однако большие всего привлекли его глаза, окаймлённые густыми ресницами; глаза цвета мёда диких пчёл, топлёной карамели, глаза цвета ирисок...
Встретившись взглядом с хадаганцем, девушка не отвела его, а лишь слегка склонила набок голову и слабо улыбнулась. На её щеках появились умилительные ямочки, в глазах с новой силой вспыхнул огонёк интереса. Зрачки расширились, рука потянулась вперёд, прошла лишь в десятке сантиметров от лица писателя и опустилась на твёрдый переплёт лежащей на краю стола книги. Длинные пальцы легко подхватили неудавшийся патриотический роман и быстрым движением притянули к своей хозяйке.
Хадаганец не стал препятствовать данному покушению на его собственность, ведь всё равно собирался его выкинуть, а лишь равнодушно посмотрел на книгу, в его глазах проскользнула толика тоски, разочарования и брезгливости. Когда он вновь взглянул на юную хадаганку, то все эти чувства пропали, сменившись на недоумение и непонимание происходящего, однако ни слова так и не было им произнесено. Лишь взгляд пояснял, говорил и вопрошал.
– Никогда бы не подумала, что встречу вас вживую, – тихо проговорила, почти прошептала обладательница карамельных глаз. Девичье лицо было обращено к писателю в то время, как пальцы нежно поглаживали грубую тканевую обложку. Её руки дрожали.
А он всё ещё молчал, с любопытством всматриваясь в тонкие черты лица юной особы, наблюдая за её реакцией. Ему нравилось молчать. Бумага способна передать намного больше, нежели простой разговор или размышление вслух. Только в письменном виде можно услышать мелодию слов. Устная речь неидеальна, а те, кто близок к отметке превосходства, великие поэты, драматурги, лишь облекают написанное в звуки. Мы привыкли к слуховому восприятию музыки, совсем позабыв об этой чудесной песне, гармонии зрительной и душевной, что зарождает в нашем сердце любовь к людям и всему окружающему нас миру. Для настоящей музыки не нужны звуки так же, как для проявления нежных чувств не нужны слова. Так думал писатель, забывая о реальности, забывая о своём романе, забывая о хадаганке, забывая обо всём и отправляясь в мир собственного сознания, где он, сидя в удобном кресле, слушал тишину.
Мир и уют прервал очень некстати подошедший неприятного вида студент с хитрым прищуром сизых глаз, просящий мелочь себе на хлеб и обещавший взамен передать любой заказ хадаганцев буфетчице, если ему дадут деньги. Писатель задумчиво посмотрел на девушку, чьё лицо сейчас выражало крайнюю степень замешательства, отчего на щеках вновь вспыхнул румянец, она виновато взглянула на писателя, бессловно умоляя его простить это недоразумение.
Сделав неопределённый знак рукой, хадаганец вручил три медяка молодому социалисту попросил себе ещё один кофе, дав отдельно на него несколько серебряных, после чего на секунду замер, как бы обдумывая своё решение, и попросил также принести чай. Хадаганка подняла на писателя удивлённый взгляд и слегка нахмурилась. На это он лишь слабо улыбнулся и, слегка наклонив корпус вперёд, оперся руками о стол, сцепляя в замок пальцы.
– Не волнуйтесь, чай здесь стоит не так дорого, – выждав паузу, пока обладательница медовых глаз кивнёт головой в знак согласия, он продолжил. - Вы почему-то подошли ко мне. Я знаю Вас, или Вы знаете меня?
– Нет, не вас, – немного взволнованно проговорила хадаганка, видно было, что мужчине удалось найти ту самую ниточку, задеть ту тему, которая по-настоящему так её интересовала. – Ваши книги.
Писатель слегка удивился, но ничего не сказал, лишь качнул головой, позволяя продолжать рассказ. Этот невинный жест будто бы вновь возвратил хадаганку к жизни. В её карамельных глазах промелькнул лучик счастья, а на щеках вновь появились ямочки.
– Знаете, – воодушевленно начала она, – я до безумия люблю ваши романы. Первый из них мне попался почти сразу, как только попал на книжные полки. Дело в том, что я работаю в библиотеке и всегда проверяю поступившие новинки. Странно лишь то, что в последнее время не видно ваших новых произведений...
Перед мужчиной, предварительно звякнув о стол, опустилась чашка с ароматным крепким напитком, тщательно промывающим мозг. Тот же путь прошёл и горячий чай, от которого вился к потолку тоненький столбик пара.
– ... В одном лишь не могу я вас понять, – продолжила юная особа, но уже не так расслабленно, было видно, что она очень аккуратно подбирает слова. – У вас потрясающие идеи, великолепный слог и описания превосходны... Но сами по себе патриотические чувства кажутся какими-то суховатыми. Эта любовь к Родине кажется слишком наигранной, не настоящей. Будто её и нет вовсе... Это так разнится с Вашими обычными описаниями... И это кажется настолько неестественным...
Ценительница творчества виновато взглянула на сосредоточенно задумавшегося писателя. Он молчал. Молчал порядка минуты, нахмурив брови и уставившись взглядом в принесённый ему кофе. Круги расходились и вновь собирались, пока напиток не пришёл в состояние полного покоя. Тогда хадаганец перевёл свой взгляд на до бесконечности бедную девушку, по внешнему виду можно было сказать, что она тоже студентка, как и многие здесь, и, тяжело выдохнув, наконец задал вопрос, тот самый, который так волновал его не просто как писателя, но и как человека:
– Тогда что же такое, по-вашему, пробуждает любовь к Родине и чем она является?
– Ну... – задумчиво протянула хадаганка, устремляя взгляд медовых глаз куда-то за плечо собеседника, и закончила некогда заученную фразу. - это чувство привязанности и полной отдачи к Отечеству, бескорыстная помощь, когда не ждёшь ничего взамен, просто потому, что тебе так дорога эта страна, её идеология, её цели и интересы... Когда забота о государстве больше, чем о себе самом.
– И вы верите в это?.. - поинтересовался писатель. Ответа не было. Хадаганец лишь отрицательно покачал головой и разочарованно посмотрел на собеседницу. А затем слегка раздражённо спросил, делая глоток крепкого кастрюльного кофе, теряя к разговору всякий интерес и уже заранее, как ему казалось, зная ответ на поставленный вопрос. – Неужели вы действительно полагаете, что как таковой чистый патриотизм вообще существует?
– Да не знаю... Всё может быть... Вопрос лишь в том, насколько важно описание неискреннего чувства... – едва слышно прошептала хадаганка, слабо улыбнувшись краешками губ, и с неприкрытой печалью взглянула на своего депрессивного собеседника. Брови писателя в удивлении приподнялись – это был не тот ответ, который он ожидал услышать.
Рекомендуемые комментарии
Комментариев нет