Сарнаутские словесные изыскания

Суслангер

Сладким свистом запевающая пустыня, по которой горстками разбросаны сказочные миражи - оазисы, окаймлённые рассыпавшимся на бусины ожерельем изумрудов салатово-бирюзовой амброзии, воодушевлённо сверкающей своими гранями при свете жаркого солнца.

При каждом её шаге витые локоны, слабо отливающие золотом в приглушённом свете гостиного зала, забавно подпрыгивали, распускаясь и вновь собираясь в пружинки, а вплетённые в причёску диковинные перья да каштановые листья ритмично покачивались взад-вперёд, щекоча воздух. 

Грациозная походка, изящные очертания и смиренная улыбка на устах. Амброзиевые кристальные гроздья в её руках кажутся непривычно крупными нефритовыми бусинами, они почти что сияют своей салатовой изумрудностью на фоне бледной кожи благородного оливкового оттенка. Кристаллы, будто обработанные искусным мастером, переливаются в лучах жаркого июльского солнца, отбрасывая солнечных радужных зайчиков, и кажутся такими лёгкими, почти невесомыми в руках прекрасной будто бы фарфоровой нимфы. 

Её шаги тонут в тишине залов, россыпью шелеста подземных озёр Суслангера, в которых зреют зеленоватые кристаллы и тянутся к небу, скрытому за плотной массивной земной коркой. Кремово-золотистая ткань, словно молоко, струится многочисленными складками, огибая плавные контуры девичьего тела. Платье кажется почти невесомым, как и сама девушка, она будто плывёт по пустыне, лишь носками грациозного изгиба ступней в кожаных сандалиях, касаясь раскалённого под вечным жаром суслангерского солнца песка. 

Ледяной металл замысловатого браслета холодит кожу, заставляя её слегка подрагивать при каждом лёгком движении. Её глаза смотрят внимательно прямо в душу, нежным ветерком пробегаясь по поверхности, оставляя за собой едва заметный след линий тонких пальцев. 

Никто не знает, куда идёт эта нимфа, и никому никогда не узнать её мыслей, не понять чувств. Она - то, что невозможно распознать, что существует где-то за гранью нашей реальности. И если когда-нибудь она исчезнет, то едва ли хоть кто-нибудь в этом мире заметит это.

Она уйдёт тихо, незаметно, растворится в воздухе и сольётся со стенами, оставив после себя в воздухе лишь сладковатый аромат фиников и прохладу влажного ветра, пришедшего откуда-то с пряного севера, где жизнерадостно только что пробушевала буря жадных до крупиц жизни штормов...

Сиверия

Вечные льды, вечная мерзлота и вечный холод. Круглый год стоит зима, и снег круглый год не тает. Равномерный слой пуховой перины, сотканной из тысяч и тысяч снежинок, давит своей тяжестью на окаменевшую, или если точнее, оледеневшую землю. Кристаллы соли сияют на солнечном свете, отливая радугой и отбрасывая радостные блики. Шебурлящий поток холодной, как ад, воды, местами пробивший толстую ледяную корку, сковавшую все здешние реки. Мир льда. Льда и снега. И сидящая на промёрзлых каменных ступенях величественных каменных врат старуха в непропорционально большой фуфайке на бараньем меху. 

«Здесь одни орки да медведи... Тигры да водяная нечисть... Хоть бы завезли что-нибудь симпатичное, например вишнёвое дерево» — пожаловался бы кто-то, да зачем; деревце бы тут не прижилось, а красоту губить жалко б было. 

Старуха молчит. 

Она всегда молчит. Молчит, как камень, как гора, как снежная гладь уединённых полян, как самый громкий крик немого сарнаутца, заплутавшего в этих странных и мёрзлых землях. Да и вообще она достаточно редко показывается кому-то на глаза. И дело не в том, что у неё крохотные неприглядные глазки или грубые широкие ладони, всегда согретые шерстяными перчатками. Дело даже не в плоском лице и коренастости старческой фигуры. Нет, здесь внешность никогда не играла никакой роли. Просто она слишком не любит суету. 

Ей по душе это место. Эти бесконечные снежные долины и поля оледенелого камня. Злые мертвецы, разгуливающие поблизости от своих могил, громко звеня цепями и грохоча тем, что ещё осталось от костей. Голодные рыжие и белые тигры, которые всегда ходят поближе к туристическим тропам и низко опускают свою тяжёлую голову с выступающими внушающими страх клыками. 

У неё была устоявшаяся с годами привычка вставать рано утром, когда спит даже ещё само солнце, а месяц клюёт носом, проваливаясь в по привычному холодный дневной сон. Она черпала ведром из ближайшей от неприметного, скрытого от глаз в вершинах гор шатра реки воды, относила его домой, громко хрустя свежим жемчужным снегом, там умывалась и, заварив себе крепкого елового чая, выносила на улицу небольших размеров табурет и любовалась извечным видом, от которого каждый день, сколько бы лет она не поддерживала эту традицию, сердце ухало в пятки, разражаясь чередой гулких ударов. Она проводила обычно так час или два. Смотрела, как сначала белый костёр, а потом уже и просто тонкая белая струйка пара поднимается над белой, как снег, керамической чашкой. А снег здесь всегда был синеватый, будто бы какой-то художник случайно прибег к лессировке лазурным и потом уже не знал как это убрать; в итоге, немного поразмышляв, он решил, что так даже будет и лучше. 

Глаза старухи были невозможно белыми, как самый чистый свет, и смотрели всегда с прищуром, от которого ни одна деталь не могла ускользнуть. Всё она замечала и всё помнила. 

А ещё ей нравился ветер. И он тоже разделял её привязанность к Сиверии, распевая гимны вечному холоду, воем эха разносившиеся из ущелий в застывших сизых скалах по бескрайним просторам севера. 

Дайн

Садилось солнце, и зажигались звёзды, а он всё шёл и шёл, не останавливаясь, не меняя маршрута. 

Тёмные улицы встречали его запахом уже ужившейся там плесени и сильно ударяющего в нос запаха металла, скрипом деревянных оконных рам и криками душ, что никак не могли уснуть. Это были некогда жившие здесь местные. Он слышал их всю дорогу и считал, что это нормально. 

Развалины всеми забытых домов смотрелись при свете луны тёмными особняками, собранными из металлических листов, горы синевато-сиреневого камня, прогнивших досок и больших коробок для переработки мусора. Лишь редкие гости этого царства битого стекла и консервных банок, большие диковатые собаки, в своём сходстве сильно напоминавшие извалявшихся в грязи волков, властителей северных лесов, изредка встречались меж рядов мусорных свалок. И, конечно же, порождения Архитектора, патрулирующие окрестность в компании демонических неоновых гончих. 

Их тихое злобное рычание было слышно в каждом углу; казалось, из каждой щели на тебя смотрели два крупных белоснежно-мёртво-металлических глаза, мечтающих впиться тебе в глотку и наконец испробовать свежей крови. Но было в этом месте что-то, чего боялись и эти разбитые жизнью звери. Это была Смерть. 

Она медленно шла по пустынным улицам этого заброшенного царства нищеты и разбоя, бесформенной тенью скользила по шатающимся картонным стенам жилищ, оставляя за собой бесконечный след из холодящего душу мороза. 

И призраки умерших разлетелись в стороны при виде неё, а собаки прятались в жалких лачугах, испуганно скуля и трусливо поджимая искусственный ободранный хвост. Лишь чёрные тени прислужников следовали за ней, цепляясь своими кривыми руками с изломанными пальцами за края «домишек»; они бесшумно смеялись и улыбались в темноте своими беззубыми улыбками, высматривая опустевшими глазницами следующих жертв, кто ещё жив, кто ещё не ушёл с ними. 

И тот, кто гуляет поздно ночью по разрушенный кварталам, кто слышит зов скорбящих душ, тот, чьё сердце не сцепляет тревога при виде теней от несуществующих предметов, скользящих за ним по пятам, тот повстречает её, Повелительницу Тьмы, жадную до чужих сердец, наполненных осколками звёзд несбывшихся мечт и надежд о любви и жизни в одном сосуде.

Счастье, оно так иллюзорно. Но как же натурально со звоном разлетается оно об асфальт под смех бесформенных чудищ ночи.

Это апокалипсис нравственности, апогей людского уродства и апофеоз этой третьесортной пластиковой драмы под названием  ж и з н ь.

Тенебра

В далёких лесах хвойного севера, где музыка ветра звучит и днём, и ночью, родилась маленькая хранительница тайн, душа старой скрипучей осины, воплотившаяся в живое разумное существо.

Её тёмно-зелёные, как зимняя хвоя, глаза, с золотыми песчинками-вкраплениями светились, выглядывали из темноты, окутавшей Тенебру, сжавшей её в своих крепких, душащих объятиях. Она смотрела на проклятых эльфов.

Эльфы. Казалось бы, самые прекрасные существа во Вселенной Сарнаута. Что же довело их до такого состояния? Боязливость? Стремление к потерянным идеалам далёких веков? А не жадность ли случаем? Разве не жадность была тем, что побудило эту прекрасную расу массово изменять своей природе, обращаясь в красноглазых кровопийц и тёмных некромантов? 

Старая осина, качаясь на ветру, горестно вздыхает и смотрит на грязных взъерошенных мокрых крыс с круглыми красными глазами-бусинами и острыми коричнево-жёлтыми зубами. Они водят пепельно-розоватыми хвостами по едва влажной после ночных дождей земле, стряхивая ледяную хрустально-голубоватую воду с травы, превращая её в струйки водопадов. Крысы всегда обитают рядом с разумными существами, там, где есть неосторожные эльфы, у которых такая очаровательной сладковатая сочная плоть. 

Хранительница тихо вздыхает, и её родная осина в голос ей стонет протяжным скрипом сухого дерева. Существо разочарованно качает головой. Ветер доносит до неё шелест малочисленных лиственных пород, здесь обитающих. Она внимательно вслушивается в эту странную мелодию, что-то в ней разбирая. И ей так безумно хочется снова стать осиной, забраться под твёрдую, потрескавшуюся кору, жадно заглотнуть горечь рыжеватой смолы и с трепетом рассеяться тихим размеренным хрустом веточек где-то на самой макушке. 

Она смотрит на дерево перед собой, по-отечески её жалеющее, она смотрит на свои зеленоватые и очень бледные ладони с кровяными жилками, она смотрит на босые ноги и влажную траву и обхватывает свои колени, прижимая их к груди. Если на Тенебре наступит зима, что будет с этими руками, столь напоминающими слабые февральские травинки?

Новоград, окраины города и торговый ряд

Накидывая на плечи винного цвета пальто, ловко обвязав несколько раз вокруг своей шеи шарф, словно предсмертную петлю, хватаю лежащие на тумбочке перчатки, карточку и несколько мелких купюр. Дверь со скрипом хлопает за моей спиной, а улица уже приглашает в свои объятия. Почти же инстинктивно пихаю вперёд дверь первого этажа, ведь здесь мне всё известно наощупь. 

Выпархиваю из открытой каким-то незнакомым мужчиной двери, приветствуя ласковый октябрьский ветер, поднимающий в воздух распущенные по причине лени волосы цвета горького бельгийского шоколада. В нос ударяет привычный запах дождя и сырого асфальта, как бы это коряво и банально ни звучало. 

Делаю шаг и, следуя своей вечной привычке, чудом не падаю с верхней ступеньки лестницы, но чудом удерживаю равновесие и быстро спускаюсь. Ноги в лёгких сапожках тонут в бесконечных лужах, но мне удаётся покинуть двор более-менее сухой.

Заворачиваю налево, как всегда легкомысленно полагая, что молнии не будут мчать по пешеходной территории, но ошибаюсь и под раздражённый гудок водителя прошмыгиваю перед самым транспортом, вскакивая на поребрик. 

Теперь поворот направо и по уклону наверх, держась за холодные перила. А ветер всё так же дует в лицо, коченеют пальцы. Боком обхожу сидящего в углу вечного пьяницу с мутно-зелёной бутылкой какого-то алкогольного напитка и, спешно сделав ещё один небольшой крюк направо, ловко взлетаю по лестнице наверх. Со звоном колокольчиков открывается дверь, и вот я уже в тепле неустанно работающей каждые двадцать четыре долгих часа в сутки лавчонки. Осталось лишь отогреться и уже пора возвращаться домой.

Умойр, Вышгород

Пряный городской пейзаж за окном, тёплый, словно гранат, прогретый до каждой косточки. Мощённые булыжником улицы с привкусом цитрусов и настолько родного, близкого душе чая... Очарование этого города всегда казалось ей каким-то таинственным и таким сладким, неимоверно кружащим голову и все скучковавшиеся в ней лёгкие бабочки-мысли... Рыжеватая черепица крыш и высокие крылечки, белёсо-серый тёплый, как и всё здесь, камень... Вышгород. Какое мягкое слово. Будто карамель тает на языке. Здесь живёт подлинная красота архитектуры, старинная магия таится в фасадах, а в одном из прекрасных творений зодчества живёт странно-прекрасная девушка. Такая же обворожительно-мистическая, как и сам город... 

Радужка цвета крепко заваренного чая. Тёмные, почти чёрные сияющие теплотой любви стеклянные глаза, приподнятые в невинном удивлении, будто бы на секунду потеряли картинку; и выражение лица стало каким-то рассеянно-удивлённым, далёким и непонятным, но в то же время существующим и таким завораживающим. От неё просто невозможно было оторваться.

Её хрупкий, худощавый силуэт будто бы растворялся в наполненной медово-тягучими тенями комнате, она казалась нереальной, словно призрак, но стояла так близко, что, лишь протянув немного руку, можно было дотронуться до кончиков её вьющихся волос.

Худенькая ручка, сжимающая тонкий беленький шарф, так гармонично сочетающийся с летним салатово-охристом ситцевым платьицем, слегка расслабилась, выпуская ткань.

Она снова потерялась в своих мыслях, 
Растворилась в них, на мгновение забыв о реальности жизни.
Сейчас она напоминала бабочку, такую лёгкую и воздушную, что замерла в трепетном ожидании полёта в никуда.
Её крылья уже расправлены, а в воздухе разливается манящий карамельно-сладкий аромат пыльцы.
Ей дано замереть лишь на несколько секунд, такой короткий срок для того, чтобы подумать, но такой захватывающий и дурманящий голову.
И вот она лёгким движением почти невесомых крылышек вспархивает с места и летит вперёд, в жизнь, к солнцу.
Туда, где всегда есть те, кто любит, и тот, кого можно полюбить;
туда, где тепло душе и сердцу, даже если на улице моросит дождь;
туда, где есть то, ради чего, возможно, стоит жить;
туда, где горят восходы и пылают закаты;
бабочка летит на свет, не боясь опалить крылышки, 
а зачем?
она и сама не знает. 

Квартиры с видом на Парк Победы, окрестности Незебграда

Накидывая на плечи длинное чёрное пальто и даже не удосужившись завязать его, молодая хадаганка спешно покидает душную парадную, пропахшую плесенью. Её встречает холодный воздух, такой же влажный и зябкий, пробирающий до костей. Под ногами разошедшаяся в нескольких местах плитка с разъевшими её ледяными шрамами; чёрные туфли на каблуке, так и не снятые после вечера, проведённого в квартире, звонко стучат по асфальту, быстро удаляясь от родного сердцу грязно-серого здания в несколько этажей. 

В доме сидит мужчина с заметной щетиной, тупо уставившись на глупый узор ромашек на скатерти. Его руки сжимают едва ещё тёплую чашку чая, в воздухе ощущается слабый аромат горечи имбиря. Он смотрит за окно, наблюдая, как небо постепенно темнеет, принимая жёсткий металлический оттенок, сковывающий и птичью обитель – Незебград, и его самого. 

Она стоит на переходе, уступая дорогу пролетающим мимо молниям и пернатым грифонам с крупными горящими жадными глазами, нервно подергивая рукав пальто и размышляя о том, как бы быстрее добраться до круглосуточно работающего торгового магазинчика где-то в столице и всё реже вспоминает о том, кто она, как и зачем здесь появилась. Пальцы дрожат, цепляясь за ткань, и, пытаясь успокоить себя, девушка выуживает из кармана последнюю и столь редкую шоколадную конфету и, недолго думая, отправляет её в рот. Тело расплывается в истоме, на губах застывает прохладная улыбка. 

Он поднимается с дивана и делает несколько шагов навстречу балкону. Рядом стоит маленькая плита, уютно вписавшаяся в скромный интерьер кухоньки. На ней всё ещё стоит турка с обгоревшими краями, и чёрное зернистое пятно уже застыло на белой кафельной поверхности. Хадаганец жадно втягивает носом воздух. Кофе с примесью её вишнёвого парфюма. По латунной глади мирно плывут грязные обрывки облаков. 

Расплатившись с продавщицей, типичной откровенно полной хадаганкой лет тридцати с хвостиком, юная особа ловко подхватила насчитанную ей сдачу, и монетки, ударяясь друг о друга, со звоном потонули в чёрной дыре кармана. 

Хозяин квартиры закрыл дверь на ключ и, с трудом переставляя ноги, поплёлся в сторону спальни. Рухнув обессиленным телом на кровать, он уставился на белый потолок, местами охваченный старой паутиной с уже давно навечно уснувшими насекомыми. Ветер колышет кружевную штору, скрипят ставни. 

Она хотела купить сигареты, но купила лишь подозрительного качества сок грейпфрута на двести пятьдесят миллилитров, как гласил потёртый лимонно-жёлтый ценник. А вообще странно и то, что она нашла даже такой продукт. Острый край трубочки легко разрывает перегородку и плавно входит в упаковку. Красная горьковато-кислая жидкость оттенка рубина быстро скользит по дорожке, ограниченной прозрачными стенками трубочки. 

Она шумно выдыхает, и пар, клубясь, быстро растворяется в морозном пространстве. Грустное, но прекрасное время года. Небо, охваченное потоком облаков, мирно плывёт над её головой, унося с собой тяжёлые времена, ненужные мысли и глупые воспоминания. 

Осенний ветер колышет ещё не опавшую листву клёнов. Одиноко скрипит старое дерево. Записка на обрывке тетрадного листа теряется среди вороха жёлтых листьев. Мелкий и путаный почерк размывается от воцарившейся в городе влаги. 

Сентябрь. Тридцатое.

Она старается не думать, а он усиленно пытается забыть то, о чём не думать не получается. Но осень помнит всё, в равной мере как и то, что когда-нибудь этим двоим придётся вернуться к ней под материнское крыло.

Руины Ал-Риата, Хрустальный пик и Звёздная россыпь

– Идём же, скорее! Ну чего ты? Идём! – Всё повторял и повторял маленький зэм с неправильно надетой вверх-ногами мертвенно-белой с яркими чёрными пятнами глаз маской, дёргая свою подругу за рукав белой ночнушки, - Поторопись! 

– Куда мы идём? Я хочу домой и спать, – недовольно проворчала сонная голова со светлыми кудряшками, еле-еле переставляя заплетающиеся от усталости ноги. В то время как её ночной визитёр каждую секунду чуть ли не подпрыгивал и бежал вперёд, но, увидев, что она ещё далеко, возвращался, хватал за руку и тащил вперёд. Однако, будучи весь в предвкушении чуда, вскоре забывал о ней и уже вновь мчался по широкой тропинке средь густых зарослей светящегося нежно-неоново-синим светом в полумраке ночи можжевельника и кустарниковой ольхи. 

Хадаганка шла не спеша, задрав голову, рассматривая ночное небо. Она видела звёзды, мысленно соединяя которые, можно было увидеть дракона, рядом с которым покоились малая и большая медведицы. Звезды, напоминавшие крохотные кусочки фольги или блёсток, по неосторожности кем-то рассыпанные в небе, излучали бледно-голубой свет, а меж ними, воцаряясь, как казалось девочке, выше неба и земли, сияла полноценная владычица тёмно-синей глади небес - Луна. Сегодня она была необычайно прекрасна и дарила свет и спокойствие двум ребятишкам и всему окружающему их огромному Сарнауту. 

Наконец меж зарослей показался небольшой кусочек неба, ранее скрытый за внезапно густыми зарослями. По мере приближения к обрыву, кусты отходили на задний план, открывая взору бескрайний простор глубокой синевы. 

– Вот, вот, я же говорил! – Радостно воскликнул мальчишка, всплеснув руками. – Смотри, Эви! Да не на небо, что же ты такая непонятливая? Вниз посмотри, вниз! 

Девочка медленно опустила взгляд на поляну, полностью заросшую синевато-белым, лишь слегка светящихся лопухов, и замерла в трепетном восхищении. Сотни, нет, тысячи маленьких светящихся фонариков летали так низко над землёй, что, казалось, вот-вот и упадут. Они сияли в темноте приглушённым то сиреневым, то зелёным светом, освещая лишь небольшое пространство вокруг себя, из-за чего казалось, будто светятся всем тельцем. Но этого света хватало, чтобы возникло ощущение, что это звезды, спустившиеся на землю и затеявшие непонятную игру, похожую на какой-то в душе знакомый каждому человеку танец, полёт над лопуховой поляной при свете Луны.

– Волшебно... – Вот единственное, что смогла вымолвить зачарованная зрелищем хадаганка спустя минуту молчания и радостного удивления. 

– Вот, я же говорил, что тебе понравится. – Довольно улыбнулся зэм, взлохмачивая свои седые с рождения волосы и присаживаясь на землю, совсем не боясь испачкать недавно выстиранную им после очередной ночной прогулки по пригороду светло-салатовую пижаму. Немного постояв, блондинка с небольшим сочувствием взглянула на свою безупречно чистую ночнушку и розовые плюшевые штаны, но всё-таки решилась сесть. Земля была прохладной, но девочка этого уже не замечала. Она смотрела на танец светлячков, золотой пылью покрывший всю долину, слушала, как стрекочут в траве кузнечики, как шуршит трава от каждого дуновения ветра, и мечтала о том, как вырастет и они с Вестером придут снова сюда, сядут рядом и будут молчать... Молчать не потому, что нечего сказать, а потому что им есть о чем подумать, подумать на двоих. Об их дружбе, предстоящей школе и долгой разлуке. А вдруг они больше никогда не встретятся? Ведь многие люди, с кем мы дружили в детстве, уже давно ушли из нашей жизни, мы можем даже не помнить их имён. А вдруг они тоже забудут друг друга? И даже в том случае, если встретятся потом, то не узнают, не поймут, не вспомнят, что были знакомы...

– Эви, – Вестер внимательно посмотрел на свою подругу, – давай пообещаем сейчас и здесь друг другу, что даже если нас разведёт тропа жизни, то мы всё равно будем помнить друг друга. Мы встретимся в будущем, я уверен, – он ещё раз сосредоточенно заглянул ей в глаза и попросил. – Дай сюда свою руку, пожалуйста. 

Маленькая хадаганка протянула тонкую бедную ручку вперёд и с удивлением ахнула, когда он достал серебряную цепочку с маленькой подвеской в виде винтажного фонарика, урегулировав размер, зацепил на замочек и аккуратно опустил его в девичью ладонь. Эвелин сжала в ладони подарок и, придвинувшись, крепко обняла друга. Ей хотелось плакать от счастья, но она сдержала слезы и лишь один раз хлюпнула носом. 

Небо оставалось всё таким же тёмным, звезды светили по-прежнему ярко, как и раньше шелестела трава и стрекотали кузнечики... Маленький светлячок, заблудившись среди громадных лопухов, решил взлететь повыше, чтобы осмотреть всю поляну. Добравшись до самого верха большой каменной скалы, чем ему показался обрыв, он заметил двух людей. Часто-часто заработав крылышками, маленький огонёк опустился на покоившиеся на коленях ладони девочки и с интересом присмотрелся к подвеске. Но вскоре потеряв к ней всякий интерес, он вновь вспорхнул и полетел домой, к своим родным братьям и сёстрам под звонкий смех ребятишек, доносившийся из-за его спины. 

Кто видел свет, уже никогда его не забудет. Он может больше не вспомнить, как выглядело то, что он повстречал давным-давно, в далёком детстве; не вспомнить звуки, голос, но ощущение никогда не сможет раствориться в его памяти. И когда он снова встретит свет, то обязательно поймёт, что это именно то, что он искал так долго, всю свою жизнь. Это маленькое солнце, личную путеводную звезду, светлячка, освящающего зеленоватым сиянием его жизненный путь.

To be continued... (because the world of the game is so touchingly fabulous)